Металлически-звонкий, напряженный от ярости голос ни с чем нельзя было перепутать: Тарик орал на собачьем джунгарском наречии, но Хасан, не понимая ни слова, нисколько не сомневался — скоро трупов над воротами прибавится.
— Ну-ка, братишка, посмотрим, кого ты в этот раз удостоишь петли, — пробормотал ашшарит и погнал коня в переулки, по которым эхом гуляли яростные крики нерегиля.
…— Дяденька, не надо, дяденька-ааа! — мальчишка метался между высокими стенами, пытаясь увернуться от копыт лошадей и плетей всадников.
Шапку с него уже сбили, и парнишка пытался закрываться рукавами. Фыркающий мохнатый конек толкнул его на ребристую кирпичную стену — а довольно скалящийся уруут в малахае и хорошем суконном халате захохотал и с маху перетянул ему грудь плетью. Мальчик закричал от боли и перегнулся пополам — на нем была лишь тонкая кожаная безрукавка. След от удара тут же вспух и закровил. Урууты громко хохотали, потешаясь над его слезами и болью:
— Что, ойратский щенок, визжишь? Буир, теперь твоя очередь, давай, хлестни его по жопе!
Оставалось лишь бежать, бежать вперед — но сил бежать уже не было. Топот, веселые злые крики:
— Гей, гей, куда бежишь, сучонок, я ночью имел твою мамашу за кусок мяса, так она визжала куда как громче! Ха-ха-ха!
Справа стена вдруг провалилась нишей — с дверью, о чудо, с высокой деревянной дверью. Он заколотил в нее:
— Помогите! Откройте! Помогите! Аааа!..
Налетевший сзади уруут принялся хлестать его по спине и по заду, гикая и покрикивая:
— Улюлю! Вот, вот, вот тебе! Улюлю, ойрат!..
Извиваясь от боли, мальчишка скребся в грязи босыми ногами и пытался руками закрыть голую голову — копыта пляшущих храпящих лошаденок били совсем рядом, били пыль совсем рядом с макушкой, щеками, ушами, руками.
И тут в переулок ворвался новый грохот — мощных, подкованных копыт. Последовавший за ним нечеловечески громкий и звонкий крик перекрыл кровожадные завывания уруутов:
— Что здесь происходит, твари?! А ну назад! Взять их!
Урууты заверещали снова, но по-новому: теперь они визжали, умоляя о прощении, умоляя кого-то, кто не отвечал им ни слова. А их явно били, а потом куда-то волокли — судя по звуку ударов и сыпавшимся проклятиям.
Цок, цок, цок. Подкованные круглые копыта ашшаритской лошади остановились прямо перед носом.
— Ты кто такой? Почему они тебя травили? — голос спрашивал на джунгарском, но мальчик понял — это не человеческий голос.
Парнишка лежал в пыли перед копытами коня белолицего бога. Потом его подхватила за ворот очень сильная рука и рывком поставила на ноги.
— Как тебя зовут?
Кровь и пот заливали глаза, но мальчик утерся и посмотрел в лицо богу. Тот был действительно белолицый — и холодный, с очень холодным, зимним взглядом. Как будто ты в страшный мороз откинул полог юрты и задохнулся от ветра.
— Самуха, — выдавил наконец мальчик. — Самуха меня зовут…
— Где твой род?
— Нет рода, — ответил Самуха. — Вырезали урууты прошлой весной, когда коней и баранов крали.
— Родители?..
— Мать у стены сидит, — мотнул мальчишка головой.
— Тенгиз?.. — белолицый нечеловек полуобернулся к свите.
— Да, сейид, — высокий молодой ашшарит в дорогом кафтане опасливо сунулся поближе.
— Я приказал отправить женщин обратно. Почему они еще здесь?
— Их некому и некуда отправлять, сейид, — отозвался воин. — Такие женщины никому не нужны — они ведь пленницы, безродные рабыни.
— Вот как?.. — вкрадчиво спросил белолицый, и Самухе стало не по себе. — А ты, верно, считаешь, что ты здесь кому-то нужен, да, Тенгиз?
— Прошу прощения, господин, — быстро поправился ашшарит, становясь бледнее своей великолепной чистой туники. — Я сейчас же займусь этими женщинами. Разрешите удалиться?..
— Удаляйся, — страшно улыбнулся бог. — Завтра с утра придешь ко мне с подробным отчетом.
Через мгновение по переулку гуляло только эхо конного топота. Впрочем, страшный всадник никуда не двинулся. Его серый высокий конь стоял как изваяние. Самуха пошатывался и боролся с дурнотой — он все-таки треснулся башкой о стенку, когда последний раз падал.
— Ну? Почему не идешь к матери? — мягко поинтересовался белолицый.
— Она сказала не возвращаться, — честно ответил Самуха и попытался не зареветь. — Сказала, я уже большой, а младенчик маленький. На двоих жратвы не хватит.
— Сколько тебе лет?
— А я почем знаю…
У него все-таки потемнело в глазах, Самуха покачнулся, зацапал, ища опоры, рукой — и ухватился за блестящий золотом повод коня. Конь храпнул и вскинул голову, Самуху подняло над землей.
Упал обратно в пыль. Зажмурился. За такое в кочевье могли засечь насмерть — грязной рукой да за богатый повод. На всякий случай Самуха закрыл голову ладонями.
И вдруг — опять, опять за спиной грохот копыт, свист. Мальчишка крикнул, вжался в грязь, пытаясь отползти куда-то подальше, только куда — впереди стоял серый конь нечеловека, а сзади налетали ашшаритские выкрики и веселые возгласы. Приветствия, белолицый отвечает, тоже на ашшаритском, и тут же — хохот. Самуха, перемогая страх, разлепил глаза и посмотрел вверх. Над ним звенели роскошные позолоченные стремена, качались края дорогих попон. Сверху на него показывали пальцем, и смеялись, смеялись.
От боли, унижения и злости Самуха разревелся. И крикнул:
— Я… да я… я у порога юрты могу сидеть, коня принимать! Еще собак умею кормить! А еще… я… я коня чистить умею! Хорошо буду чистить! Я не боюсь, господин, не боюсь я вашего волшебного коня! Все равно буду чистить! И вас я тоже не боюсь, хоть вы и бог, а я… я… все равно буду чистить Чики-боро!
— Кого? — удивился откуда-то сверху, из золотой круговерти, голос нечеловека.
— Чики-боро, Сероухого! — ошалев от собственной смелости, Самуха поднялся с земли и вцепился в невероятное, невиданное, блестящее стремя. — А правда, что он летает, как птица?
— Неправда. И его зовут Гюлькар. И я не бог. Но ты, похоже, все равно пойдешь со мной.
И бог над головой Самухи устало вздохнул.
…Гассан зашипел:
— Тьфу на тебя, кафир, какой бог? Нет бога кроме Всевышнего, и Али — Его возлюбленный посланник! Наш господин — ангел!
Ханид перевел это сопящему юному варвару. На собачьем джунгарском наречии не было слова, чтобы обозначить малака, крылатого посланника Всеведущего, и толмач перепер его местным словом для могущественного духа. Но маленький дикарь уперся:
— Клянусь Небом, он бог! Духи не вступаются за таких, как я, только боги так делают! Они меня плетьми гоняли, а я молился всем богам! Он сын Тенгри, наш господин!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
