В лицо писавшему Мыньцы заглянуть не решился, и снова уперся лбом в холодные кирпичи пола.
Наконец из-за завесы прошелестело:
— Воистину, тебе нет цены, купец. Ты вошел давно, но тебе хватило терпения держать свой рот закрытым. Когда ибн Сину спросили: «Что человеку труднее всего?», знаешь, что он ответил?
Ханец почувствовал, как по его спине ползают кусачие муравьи страха.
— Он ответил — «Молчать». Это глубокая мысль, купец.
Зашуршал высыпаемый на бумагу песок. Потом Мыньци услышал, как Белолицый встряхнул хрустнувший неразмятой бумагой свиток и с шорохом ссыпал песок на ковер.
— Гассан?..
Все также исподтишка, не подымая головы, ханец попытался рассмотреть происходящее. Мальчишка-раб быстро подполз к столику на коленях и вскрыл медный сосуд с красным воском для печатей. Отделив кусок ножиком, запалил огарок свечи и, растопив потекшую по лезвию каплю, ловко капнул на растянутый свиток. А потом так же ловко перехватил пытающуюся свернуться бумагу. Белолицый неспешно отстегивал от браслета коралловую печатку.
Наконец, зашуршала сворачиваемая бумага. Мальчишка принял письмо и заложил в длинный чехол красного халифского шелка.
— Иди.
Отползая задом вперед и кланяясь до полу, юный невольник слез с возвышения, припал к ступеньке и быстро упятился в двери. Мыньци услышал, как за его спиной забряцал доспех стражников и скрипнули деревянные створки.
— Мой повелитель желает знать, справедлива ли цена, назначаемая за товары торговыми людьми из Нанкина. За мех соболя из долин Согоха они просят вдвое большую цену, чем за мех соболя из урочищ Хумшигира.
Мыньци почувствовал, как по его лбу скатываются капли пота. Он ведь предупреждал их, предупреждал. Но они рассмеялись ему в лицо — мол, откуда ашшаритам знать, да у них, к тому же, денег куры не клюют.
— Сегодня мои воины привезли в крепость Галдан-хана, наймана из Мау-Ундур. Ты возил товары в его улус и можешь его опознать. Тебя проводят в подземелье и ты скажешь моим дознавателям, действительно ли этот человек — Галдан-хан. Далее. Ты нарисуешь стены и расскажешь об укреплениях Лошани. Больше всего меня интересует, как в город поступает вода.
Ветер бросил в ставню горсть песка — поднимался секущий ночной вихрь, прилетающий из каменистых песков с берегов Балхаша.
— Я разрешаю тебе поднять голову. Приблизься.
…Ловко поливая водой песок, Мыньци вылепил кольцо внешних укреплений, внутренний двор крепости и круглую главную башню. И пальцем разделил влажный валик земли, проделывая, одни за другими, ворота: Торговые, Северные и Сайгачьи — в них, спасаясь от весенних пожаров, забежал сайгак из степей, и с тех пор их так и стали называть. А потом подумал, вздохнул, и ткнул тростинкой — в площадь перед воротами. Это большой колодец. И пометил чертеж еще четыре раза — еще колодцы, один прямо в цитадели.
Мыньци вздохнул еще раз — в городе жили родственники его второй жены, он взял ее три года назад у богатого уруута. Тесть имел в Лошани дом — но ставил, как и всякий джунгар, в его просторном дворе юрту.
Однако, судьба есть судьба, Дэрбэн-хана, сына Сэнгэ, предупреждали здравомыслящие люди: путь его отца привел того к гибели, и следуя тем же путем, да еще и добавив к этому пустое желание мщения, Дэрбэн-батур придет туда же, куда и отец — к Восточным воротам Алашаня, к деревянному коню, к которому прибивали грабителей караванов и бунтовщиков.
Помянув в душе богиню милосердия Ханнун, ханец прочертил тонкую линию от изгиба берега озера к выпуклому боку городской стены — туда, где под нее уходил прорытый от Балхаша к городу канал.
Проделав все это, Мыньци снова почтительно припал к полу. В ночном мраке за окном свистело и билось в дерево ставен, трещал фитилек в лампах. Наконец, мягкий нечеловеческий голос прошелестел:
— Говори.
И Мыньци принялся описывать свой тщательный и подробный чертеж.
Грохоча каблуками и звеня перевязями, Саид с двумя сотниками топали вверх по ступеням. На последней площадке с пола поднялись два здоровенных айяра-дейлемита в овчинных тулупах. Кроме них, у дверех стояли, скрестив копья, Тегин и Кавус, молодые десятники из тюрок. Саид, как и все остальные, поглядывал на «кочевничье потомство» оттопырив губу — «эй ты, от тебя воняет кумысом!». Но ничего не поделаешь: в последние десять лет торговля с югом захирела, и рабов для гвардии приходилось закупать в западных степях, в стойбищах кипчаков и найманов.
Завидев своего каида, юноши стукнули копьями в пол — так по уставу полагалось приветствовать тысячника. Саид кивнул в ответ. И посмотрел на Вахида-айяра — мол, что там?
— Купца допрашивает, — мотнул патлатой головой тот.
И тут Саид почувствовал, что мелкие, уложенные лесенкой кирпичи пола пошли знойным маревом. В виски стрельнуло болью, и в голове прозвучало:
…ты думаешь о чем угодно, кроме как о деле. Пока ты не научишься дисциплине мысли, тебе каждый раз будет так же больно. Я не могу до тебе дозваться мягко, Саид, поэтому мне приходится привлекать твое бегающее, как сайгак, внимание, болью. Войди. Рашид с Мухаммадом пусть ждут тебя снаружи.
Дверь резко распахнулась сами собой. Тегин с Кавусом, у которых за спиной заскрипели и треснули об стены толстые створки, вздрогнули, но держались молодцами: не оглянулись, не говоря уж о том, что не побросали копья и не побежали прочь.
Саид приказывал бить палками всех, кто никак не мог взять в толк простой вещи: господин Ястреб может приказать предмету передвинуться. А он, Саид, может приказать воину не обращать на это внимания. Распахивающиеся и закрывающиеся без помощи человеческих рук двери и окна, звучащий внутри головы мягкий вкрадчивый голос, странные звуки, доносящиеся из башни в безлунные ночи, — такова жизнь тех, кто служит господину Ястребу. И это не повод падать на колени, поминая имена Всевышнего. Или бросать оружие и расстилать молитвенный коврик, пытаясь сотворить молитву, отгоняющую нечисть. За упоминание Имени всуе господин Ястреб приказывал урезать языки. Саид, на свой страх и риск, исполнял приказ в точности, только если оплошность совершалась в присутствии сейида. Тем же, кто не справлялся с неумеренной болтливостью не на глазах у господина, он милостиво приказывал дать сто палок. За пять лет, что они провели в джунгарских степях, его тысяча научилась держать язык за зубами.
…— Подойди ближе.
На полу перед блюдом с песком — сейчас оно было сплошь изрисовано и заставлено смешными песочными замками, — дрожал коленопреклоненный ханец. Черная косичка колбаской лежала вдоль спины; желтые ладошки купец спрятал в длиннющие рукава зимнего ватного халата.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
