не станет, когда чаша моих страданий наполнится до краев, когда недвижная, безмолвная, всепрощающая земля примет мои несчастные останки, когда уже нечего будет бояться обвинений или страшиться разоблачения, – тогда, вероятно, глас справедливости и зов природы будут услышаны.
Прислушайся же к ним, о Белмонт! Не предавай свое дитя, как предал его мать! Возможно, ты захочешь исправить совершенное тобой зло, но будет слишком поздно. Возможно, ты пожалеешь, что преследовал юную девушку и погубил ее, – но будет слишком поздно. Ты с ужасом вспомнишь о своем чудовищном обмане, и угрызения совести станут терзать тебя даже после моей смерти! О Белмонт, все мое негодование сменяется жалостью при одной мысли об этом! Что же с тобой будет, Боже милосердный, когда ты раскаешься в своих поступках!
Услышь же священную, последнюю просьбу, с которой несчастная Кэролайн обращается к тебе.
Когда час раскаяния наступит, – а он наступит неизбежно! – когда мысль о твоем предательстве будет повсюду следовать за тобой, и ты не сможешь думать ни о чем другом, когда твое истерзанное сердце захочет искупить свою вину, вспомни об условиях, на которых я дарую тебе прощение.
Ты знаешь, что я твоя законная жена! Так восстанови же перед всем миром запятнанную тобой репутацию и прими как законного наследника дитя, которое передаст тебе это письмо согласно моему предсмертному желанию!
Достойнейший, добрейший, лучший из людей – мистер Вилларс – утешил и поддержал меня и помог вернуть мне малую толику душевного покоя. Он пообещал мне, что ни на каких других условиях не расстанется с моим беззащитным ребенком, которого я отдаю ему на попечение.
Если в чертах этого покинутого невинного создания ты разглядишь сходство с несчастной Кэролайн, если ребенок будет похож на меня и пробудит в твоей памяти образ его матери, ты ведь не откажешься, не сможешь отказаться от своего дитяти? О горячо любимая малютка, я уже испытываю к тебе материнскую нежность и сочувствие! Не дай тебе Боже унаследовать черты своей несчастной матери, чтобы твой отец, ежели рука смерти не коснется его, не испытал к тебе жестокой ненависти, еще более страшной, чем дыхание могилы!
Я больше не могу писать. Ужасные мысли одолевают меня, грозя уничтожить последние остатки душевного покоя, обретенного с таким трудом.
Прощай навсегда!
И все же – о! – в этом прощальном письме, которое ты прочтешь только когда все страсти утихнут, когда я мирно упокоюсь вместе со своими страданиями, – разве я не должна даровать некогда столь дорогому мне человеку свет утешения в том горе, которое его ждет? Позволь же мне сказать, что моя жалость к тебе далеко превосходит мой гнев! Я буду молиться за тебя в свои последние минуты, и память о любви, которую я когда-то к тебе испытывала, вытеснит все другие воспоминания!
Прощай же!
К. Белмонт
Письмо XIV
Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Клифтон, 3 октября
Сегодня утром я видела из окна, что лорд Орвилл гуляет в саду, но не спускалась вниз до завтрака. Он поздоровался со мной почти так же холодно, как леди Луиза.
Я заняла свое привычное место за столом, миссис Белмонт, леди Луиза и миссис Селвин вступили в привычную беседу. Но не ваша Эвелина – нет! – все были к ней равнодушны; она сидела, молчаливая и печальная, словно невидимка. Никто не обращал на нее внимания, никому-то она не была нужна.
Мне было нестерпимо больно, что лорд Орвилл меня не замечает. Поэтому по окончании завтрака я пошла было наверх, когда, увы, столкнулась с сэром Клементом Уиллоби, который ворвался в холл и остановил меня.
Он поинтересовался, как я себя чувствую, и уговорил вернуться в гостиную. Я неохотно согласилась, сочтя, что так будет лучше, чем продолжать беседовать с ним наедине. К тому же он просто преградил путь к лестнице. Однако вскоре мне стало очень стыдно: могло показаться, будто бы я восприняла визит сэра Клемента на свой счет. И в самом деле: он обращался к вашей Эвелине так, будто пришел именно к ней!
Сэр Клемент задержался, как мне кажется, уже на два часа, и пробыл бы дольше, если бы миссис Бомонт не предложила прокатиться в своем экипаже. Леди Луиза приняла приглашение, но миссис Селвин сказала:
– Если милорд или сэр Клемент присоединятся к нам, я с радостью составлю вам компанию, но общество трех дам без кавалеров было бы слишком тяжким испытанием для моих нервов.
Сэр Клемент охотно согласился сопровождать их. Очевидно, он изо всех сил старается завоевать расположение миссис Бомонт. Лорд Орвилл, извинившись, сказал, что не поедет, а я вернулась в свою комнату. Что он делал, я не знаю, я не спускалась вниз до обеда. Он так холоден со мной из-за моего собственного переменившегося поведения, но это причиняет мне столь жестокую боль, что я не знаю, как держаться в его присутствии.
Сэр Клемент вернулся в Клифтон обедать. Он умеет добиваться того, чего хочет: миссис Бомонт не из тех дам, которым легко угодить, но, кажется, она вполне благоволит ему.
Остаток дня после обеда прошел очень утомительно. Сэр Клемент мучил меня своими ухаживаниями. Он не только пользовался малейшими поводами заговорить со мной, но и сам создавал их. Как же мне было больно, о, как невыносимо больно, что лорд Орвилл не только воздерживался от любых попыток переброситься со мной словом, но и пренебрегал всеми представлявшимися случаями!
Мне начинает казаться, мой дорогой сэр, что внезапно перемениться к нему было неблагоразумно и неучтиво. Ведь он меня ничем не обидел! Причина, которую я не смею называть, заключается лишь во мне, а не в нем. Мне не следовало так резко отстраняться, не стоило так очевидно избегать общества лорда Орвилла. Я совсем не подумала, как это будет выглядеть со стороны.
Увы, мой дорогой сэр, никакие сожаления не помогут, уже слишком поздно! Как дорого мне достается опыт! Боюсь, меня ждет еще немало страданий из-за неосторожности и опрометчивости, пока я не научусь осмотрительности и благоразумию. Тогда в трудных ситуациях я смогу предвидеть далеко идущие последствия.
4 октября
Вчера утром все поехали кататься, кроме меня и миссис Селвин. Какое-то время мы сидели вдвоем в ее комнате, но как только смогла, я пошла в сад. Миссис Селвин постоянно развлекается тем, что безжалостно подшучивает то над моей серьезностью, то над моим отношением к лорду Орвиллу. Я уже начала бояться ее.
Я прогуливалась одна около часа, когда услышала, как скрипнула садовая калитка. Тогда
