тех местах, куда он забрел, обитала совсем уж пугливая дичь, то ли охотничьи инстинкты стали подводить его, но много-много дней подряд ему не удавалось отведать свежего мяса. Он сильно ослабел и в результате получил плохо-заживающую, глубокую рану на ноге от голодного проснувшегося медведя, которому очень не понравилось вторжение странного чужака на свою территорию. Истекающий кровью, голодный, хромой Барс был вынужден несколько дней торопливо уходить с медвежьей территории, а грозный хозяин шел за ним по пятам, не давая ни минуты передышки. Так Темьян постепенно забрел в глухие болота, где умудрился подцепить жестокую болотную лихорадку.
Таким и нашел его Келвин – оголодавшим, измученным, больным, с незажившей переломанной ногой и погруженным в тяжелый лихорадочный бред. Разбойник выходил Темьяна. Не пожалел денег на мага-целителя, который полностью вылечил и лихорадку, и рану так, что не осталось следа ни от того, ни от другого.
Кроме того, циничный и грубоватый Келвин умудрился, не влезая в душу «пациента», излечить и его разум. Трудно сказать, как ему это удалось. Может, искренним отсутствием жалости, а может, личным примером немного насмешливого, но в целом позитивного отношения к жизни, как бы жестока она не бывала порой. Вскоре Темьян научился воспринимать и любить жизнь такой, какая она есть – со всеми ее ударами и подарками.
И самое ценное – Келвин никогда ни о чем не расспрашивал Темьяна, будто умирающие, сторонящиеся людей урмаки-одиночки в лесу самое обычное дело. Сам не расспрашивал и другим не позволял. Хотя шутить и издеваться над добродушным урмаком в банде не возбранялось. Да-да, именно добродушным. Темьян не озлобился, не разочаровался в жизни вообще и в женщинах в частности, и сумел сохранить «внутреннюю чистоту», что очень порадовало бы кузнеца Шатубу.
Так Темьян стал разбойником и вскоре забыл, что когда-то у него была совсем иная жизнь. И только по ночам прошлое иногда безжалостно вторгалось в его сны, и тогда он просыпался в слезах…
34
Несколько лет спустя,
4500 г. 12-й юты по летоисчислению Высших,
Мир Ксантины, лес на границе между Саарией и Беотией
– Темьян, ты что, заснул? Ты собирался рассказать нам о себе и своей жизни, – напомнил Миссел.
Урмак вздрогнул, в первый момент не сообразив, где находится, – так затянула его в себя то ужасающе мрачная, то сладостно прекрасная бездна воспоминаний.
– Они люди, если те, кого я видел тогда, и есть Черные Чародеи, – сказал Темьян.
– Они? – переспросил Миссел.
– Ну да. Тогда их было двое. Очень похожи друг на друга. И вели себя как равные. И были в красных плащах, а не в черных. Красные Чародеи.
– Здесь явно какая-то путаница. И в цвете, и в количестве, – сказал Эрхал.
Они втроем медленной рысью скакали по лесу, удаляясь от Дзенты. Накрапывал дождик, постепенно набирая силу и переходя в ливень.
– Так что там с твоими детскими воспоминаниями, Темьян? Ты будешь нам рассказывать или как?
– Они наняли кабаёши, разгромили нашу деревню, убив всех жителей. Они выкачали из них кровь вроде для жертвоприношения. Для промежуточных ритуалов, так они сказали.
– А ты?
– Я спасся чудом. Вернее, моя мать спасла меня. Она была сильной колдуньей и магией отвела им глаза.
Ехавший первым Эрхал изумленно оглянулся через плечо, но промолчал.
– Что еще за промежуточные ритуалы? – переспросил Миссел. – Чтобы расколоть мир, нужен один-единственный ритуал.
– Я же говорил, что не уверен, будто те события имеют к Черному Чародею какое-либо отношение, – напомнил Темьян.
– Погодите, я совсем запутался. – Эрхал нагнулся, сорвал широкий лист лопуха и попытался соорудить из него нечто вроде капюшона, чтобы просачивающаяся сквозь ветки вода не стекала по лицу и не попадала за шиворот. – Давайте разберемся. В этом мире есть некто именуемый Черным Чародеем. Это раз. Он похитил Нефелу с помощью джигли. Это два.
– Это вовсе не «два», – возразил Миссел. – Мы не знаем, кто на самом деле похитил Нефелу.
– Ты прав. – Эрхал подумал. – Тогда так: некто похитил Нефелу. Это два. И три: еще один некто подбирает себе жертвы для таинственных жертвоприношений с загадочными промежуточными ритуалами и уничтожает для этого целые деревни…
– Но нечасто, – подсказал Миссел, прилаживая по примеру Эрхала лопух-капюшон.
– Хвала Богам, что нечасто, – уточнил Темьян.
Миссел нахмурился – его явно задели слова урмака.
Эрхал фыркнул и продолжал рассуждать:
– Значит, что мы имеем? То ли на Ксантине действуют трое неизвестных, то ли двое, то ли один.
– Богатый выбор, – загрустил Темьян. – Получается, мы толком не знаем, у кого в руках Нефела.
– Ну, ты хорош, Темьян. Тут решается будущее мира… Твоего, между прочим!.. А тебя заботит только судьба своей подружки, – раздраженно воскликнул Миссел. Он еще не простил юноше похвалу Богам.
– Нефела мне не подружка, – заупрямился урмак.
– Нашел чем хвастаться, – отрезал Миссел. – Если бы по твоей милости она до сих пор не оставалась девственницей, сейчас у нас было бы значительно меньше проблем.
– Я думаю, что на Ксантине действует все же кто-то один, – не обращая внимания на их перепалку, продолжал Эрхал, не отступая от выбранной темы. – Цвет – ерунда. Он может надевать разные плащи: хоть красные, хоть белые. Его прозвали «черным» вряд ли из-за цвета одежды. Вон Миссел тоже весь в черном.
– Так практичнее в дороге. Вспомни, во что превратилась твоя белая рубашка после первого же боя.
– Вот и я говорю, цвет одежды – ерунда. Имелись в виду намерения. Черный – значит, злой, хочет уничтожить мир.
– Не уничтожить, а преобразовать, – поправил Миссел.
– Но большинством людей это воспринимается как зло. И потом, его новая вера называется «Темные Небеса». Опять-таки «темные» – черные.
– Ладно, предположим, с цветом ты прав. А количество?
Эрхал подумал вслух:
– Правая рука? Близкий помощник? Брат, в конце концов?
– Возможно, – протянул Миссел. – Остается разобраться, что за промежуточные ритуалы.
– А если предположить, что они черпают волшебную силу из крови жертв?
– Слабенько, – возразил Миссел. – С таким источником не то что мир, чашку трудно расколоть.
– Ладно, все наши предположения – полная чушь. Чтобы сражаться с врагом, надо точно знать, в чем его сила, а в чем слабость.
– Темьян, а
