поют, в три сердца радуются светлозерцы и прислушиваются: что-то скажет про их трудовую песню Анна Егоровна, верный их кормщик, главный их запевала?
А у нее руки работают, а душа отдыхает. Выметала Анна Егоровна половину невода, подтянула к рукам матицу. Метнула ее кормщица, будто платком махнула, и к береговой стороне, наискосок, лодку повела.
Брови у Анны Егоровны сдвинуты, губы сжаты, глаз навострён, а в голосе железо зазвенело:
— Подергивай! Нечего весла плавить!
Прогремела, а сама последним броском конец невода в воду метнула.
— Юра, в весло!
Две пары весел, как две пары крыльев, подхватили лодку. Анна Егоровна правит на берег, а сама следит глазом, как идет из лодки веревка: подойдет буек — она выбросит.
Кончились буйки. Лодка набежала на берег, а впереди себя привела широкую шумную волну.
Лодка в берег — веревка в руки. Выскочила Анна Егоровна, а в руках у ней самый конец веревки. Женки помогают ей веревку тянуть, а Трифон Окулович что-то в лодке замешкался. Звеньевая к нему со строгостью:
— Ты что там, молодость ищешь, что ли?
— Да я еще не терял ее, — отвечает Трифон Окулович, а сам из лодки, как ошпаренный, выскочил.
Впрягся он в лямку рядом со звеньевой и ворчит:
— На меня так еще не крикивали. Я небось годами-то побольше тебя…
— Больше, да не старше, — отрезала Анна Егоровна.
До невода осталось еще полсотни метров, а бережники с речниками сошлись.
— Смело ты взяла на первый раз, — говорит Николай Богданов, — широко размахнулась. Как у вас веревки-то хватило?
— Пришлось встать, так надо и взять, — отвечает поговоркой Анна Егоровна.
Оленька жалуется:
— Он мне так и не дал тянуть. У меня руки дела просят, а он прочь гонит.
— Тянуть — тоже время надо знать, — хмурится Николай. Вот сейчас сколько силы есть тяни, да не морщись…
— Старший бережник дело понимает, его и слушать надо, — учит Оленьку Анна Егоровна.
Налегла Оленька на лямку, Николай уступить не хочет.
— Ого, девушка, — смеется Николай, — сила есть! Любого из неволи вывезешь.
Пошло у бережников дело, а там они и невод на руки берут.
Завило водой береговые сетки. Николай с Оленькой потихоньку разбирают их да поджидают пору, когда и к речникам невод подойдет, чтобы вместе тянуть. Довольны они оба: все, что от бережников требуется, они сделали. Не приметили они только одного: на берегу, рядом с неводом, набило водой мусору.
Подбегает Анна Егоровна, показывает:
— Вы что ж, не видите — грязь? С первой тони залепим невод — похвалит нас бригадир?
И везде Анна Егоровна доглядит да досмотрит, к любому пустяку подойдет с толком да смыслом, — глядишь, а это вовсе и не пустяк.
«Ну, — думаю, — баба! Будто она не первый день, а весь свой век в звеньевых ходит. Умел Матвей подметить, умел и выдвинуть».
А самой Анне Егоровне говорю:
— У вашего бригадира глаз — что алмаз; один зорок, не надо сорок.
— Ты к чему это? — недопоняла Анна Егоровна.
— А к тому, что хоть руки у тебя и не горячие, а все от них кипит.
Не знаю, дошли мои слова до Анниных ушей или не дошли. Добрались речники до невода — некогда звеньевой разговоры говорить.
— Ты, Параня, поди к бережникам, нижнюю тетиву потянешь. Трифон Окулович, ты здесь тем же делом займешься. Юра, лодку поближе подводи, невод брать будешь, — командует Анна.
Туго идет невод к берегу, будто кто-то его не пускает.
— Ишь, как рыба-то носами уперлась: не своротишь, — шутит Трифон Окулович.
Мало-помалу невод полегче в руки пошел.
— Николай, нам с тобой подальше в воду идти надо, невод оттягивать, говорит Анна и сама заходит со своей стороны.
Ловчий берег всегда отмелый, чуть-чуть покатый. В иных местах можно забрести до середины невода, а в рыбацкие сапоги-бродни и вода не зальется. Забрели Николай с Анной с двух сторон — и к берегу помогают тащить, и друг от друга невод приудерживают.
Сетка за сеткой на берег выходят, а рыбы не видно. Хоть бы одна на смех попала!
Тянет Трифон нижнюю тетиву из-под ноги да вздыхает:
— Эх, рыбка не веселит!..
— Погоди, Окулыч, все еще впереди, — утешает его напарница Паня.
В Аннином звене две молодые женки, и обе Прасковьи. Чтобы их не путать, одну зовут Паня, другую Параня.
— Да чего уж тут доброго ждать! — крутит головой Трифон. — Скоро матица подойдет, а у нас…
Не успел он закончить свою стариковскую воркотню, да как заорет:
— Есть!
И кряду же:
— Другая!
А дальше и кричать ему нечего: в неводе рыба ключом кипит. Анна и Николай оба воюют с рыбой: хлопают тетивой с поплавками о воду, ногами норовят взбурлить воду, чтобы рыба их пугалась да из невода не выходила. А сами идут все ближе к матице. Надо им оттянуть матицу, расправить ее, чтобы плыла она в воде, как надутый парус, и забирала всю рыбу.
А на берегу в это время все ниже к воде пригибаются рыбаки, все круче перебирают тетиву руки.
— Окулыч! — радуется Паня. — Где твои вздохи?
Рыба мечется в рыбацкой ловушке, плещется поверх воды, тычется в сети, суется в берег — и все без толку.
Вот одна матерая нельма изловчилась, выскочила кверху, перевалилась через тетиву и упала на отмель. Не сплошала Параня, захватила она свободной рукой сколько могла сетки с берега и метнула на рыбину. Нельма снова подпрыгнула, перевернулась в воздухе и запуталась.
— Мне суждена, так из рук не уйдешь, — говорит Параня.
Подошла она, спокойненько взяла нельму вместе с сеткой и вместе с сеткой метнула на берег.
Присмирела рыба и в матице: негде ей больше разгуляться. Сжалась она, как в бочке, и чуют рыбацкие руки — набита эта бочка до отказа. Пощелкивает рыба друг о дружку, пошевеливает хвостами — только ей и простора.
За пять метров от берега матица остановилась.
— Грузна, матушка, — удивляется Трифон Окулович.
Не вытерпел Юра, выскочил из лодки — и к рыбе. Вместе с Анной да Николаем выметывает он добычу из неводных крыльев да подкрылков, чтобы рыбакам можно было до большой рыбы добраться.
— Ящики нужно тащить? — спрашивает он звеньевую.
Анна усмехается:
— Какие тут ящики! В лодку-то вошло бы…
А Юра уже и лодку ведет.
— Про такие тони раньше говорили: рыболова одна тоня кормит, хвастал, сидя на ворохе рыбы, Трифон Окулович.
6
Мы едем на рыбацкий стан в простой ловецкой лодке. Едут люди в будничной одежде, к своему будничному делу. А глянешь на них — все в тебе ликует, и рядовой день
