народа вам, конечно, не дотянуться…
— Как это не дотянуться?! — кричат комсомольцы в один голос.
— Так вот, товарищи молодежь, — заключил бригадир, — лиши договор со старшим звеном. Слово даешь — не зарывайся, а дал — не отступайся.
Комсомольцы успели только Анне Егоровне сказать: — Договор завтра напишем!
Сели в лодку, веслами махнули, были — да и нет.
Глядя на них, и Аннино звено заторопилось. Дообедали на скорую руку, скоренько собрались и тоже поехали.
8
На складе не налажено еще самое главное — стенки да ящики ставных неводов.
Ставной невод узнали мы только в колхозах. Даже самые богатые кулаки на Печоре про эти невода и думать не могли. Может быть, и по карману им были эти хитромудрые снасти, да зато не по разуму. Чем богаче был кулак, тем невод у него был хуже. Накупят малохоботных сеток-коротышек да и норовят, чтобы служили они пока не сгниют. Иной раз от своей жадности и убытки терпели, — так убыток этот опять не кулацкий карман чувствовал, а кормщик.
Колхозы по-другому дело поставили.
На чистом берегу мы будто дом из сеток строим. Забили Матвей с Гришей колья на четыре угла. Вокруг них растягиваем мы невод, развешиваем его от кола к колу, и на глазах у нас растет большой сетяной терем. Он и в самом деле похож на дом: и углы у него, и высокие стены, и широкие ворота — все есть. Издалека, как два забора, ведут к этому дому такие же высокие сеточные стенки.
Распахнуты ворота настежь, — заходи, семужка, в гости. Самую дорогу перегородят ей сеточные заборы, заведут в ворота, и попадет рыба к узкому горлу невода. А как проскочит она через это горло в самый дом, — мы зовем его «двором» да «ящиком», — оттуда ей не выбраться.
Таких домов-поставушек построили мы четыре штуки. Пройдет весна, спадет вода, обрежутся берега — выставят светлозерцы свой нитяный город, и понесет мать Печора свое богатство в заколдованные эти ворота. Ухранит ставной невод рыбацкую добычу без часовых и караульщиков.
— Хороша ловушка придумана, — говорю я Матвею. — И людям облегченье, и колхозу богатство.
— Все это для того, чтобы мы и счастье свое не крючком, а ставным неводом ловили. А, по правде говоря, вру я тебе, Романовна, как наш Иван Брех. Не ловим мы свое счастье, а строим, не ищем, а делаем.
— Ты, — говорю, — найдешь, что сказать и как слово связать. А вчера еще жаловался, что со словами в песне сладить не можешь.
— Не могу, — развел Матвей руками. — И шить горазд, и пришивать горазд, а щетинку вдеть — молодца надо звать.
— По былинам судя, ты, однако, — говорю, — научён.
— Да ведь охота, — отвечает, — чтобы и старые были не забыли, и новые творили. Старые людям я забывать не даю, былины пою, а новая песня не родится.
Матвей той порой без дела не сидит. Чинит он на пару с Марьей сети, зашивает прорехи, а глаза успевают и за работой Гриши да Прохора следить.
— Задорный ты человек, Матвей Лукьянович, живые у тебя думы, — говорю я Матвею.
— Эх, Романовна, — говорит Матвей, да так сердечно, тепло, задушевно, — хорошо, когда в человеке задор живет!
И тут ни с того ни с сего Матвей вскипел, даже работу бросил.
— Что толку в моих думах?! — кричит. Любая песня расскажет больше, чем все мои россказни. Не много в песне сказано, да навек связано. Кто меня научит, как ее спеть? Она мне к самому сердцу подступила, а вот поди ты!..
Сама я не больше его знаю, а что могу — советую.
— Это, — говорю, — самое главное и есть, чтобы дума к сердцу подступила.
— Знаешь что, Романовна, — говорит Матвей уже спокойно, — твои песни я по радио не раз слышал. Давай помогай мне…
Я руками замахала, а Матвей не отступается:
— Да мы, вот как сейчас, беседовать станем.
И уговорились мы с Матвеем в досужные часы песню складывать.
9
Над Печорой стоял катерный, лодочный, весельный гром. Из-за Глубоцкого шара было видно, как мимо идут за катерами лодочные караваны. Колхозы отправляли своих рыбаков еще ближе к морю — на Ловецкий берег, в Захарьинскую губу, до Русского заворота.
Весело гремели на Печоре катеры, да не к большому веселью ехали рыбаки. Упустили они самую добрую пору. После трех дней удачи рыбы вдруг не стало. На четвертый день Анна Егоровна приезжает, выбрасывает из лодки неполных два ящика рыбы и говорит Матвею:
— Заледная рыба ушла…
Повесили носы и комсомольцы: им и вовсе нечем хвастать, за две тони вытянули они не больше двух пудов.
— Это еще не беда, ребята, — утешает Матвей. — Все-таки почти центнер взяли. А без мала и велика не бывает…
— Какое там мало! — говорит Николай Богданов, а сам улыбается. Небось теперь наш улов под четыре тонны подходит. Люди-то вон только нынче едут. Им и к пол-лету нас не догнать.
— Чему ты радуешься, голова садовая?! — набросился на Николая Матвей.
— Как чему? — удивился Николай. — Сам же ты радел, чтобы мы впереди других шли.
— Радел!.. — передразнил Матвей. — Разве я о том говорил, чтобы наши соседи план проваливали? Полюбуйтесь, люди добрые, до чего он хорош да пригож: вперед выскочил по той причине, что все другие с места не сдвинулись, и думает: прославился. Грош цена такой славе, товарищи!
— Ну и высмеял ты меня, Матвей Лукьянович, как в газете пропечатал, говорит Николай, а у самого уши горят.
Хотел было он на другое перевести:
— Как мы с комсомольцами-то считаться будем? Сорок центнеров у нас, а главная-то добыча вместе ловлена была. Сколько за нами, а сколько за комсомольским звеном считать?
И опять не повезло Николаю.
— Рыба эта всей бригадой добыта, теперешние звенья могут ее не считать, — как отрезал Матвей. — Соревноваться, а не считаться надо. А у тебя счет впереди дела идет. Эх ты, авангард!..
Еще через два дня бригадир объявил:
— Вода падает. Надо попытать рыбу ставным неводом.
Рыбаки поехали двумя лодками. Поделили пополам кольё, стенки. Ящик невода взял к себе в лодку Матвей.
Поехала и я с ними.
Катер застучал, заторопился. Не успела я оглянуться, а мы на широкую воду выбежали: у Печоры перед устьем всех русел не сосчитать. На самой быстрине торчало прошлогоднее кольё. На берегу против колья стоял наш рыбацкий маяк — длинная жердь с метлой наверху. Здесь и невод ставить будем.
Выдернули рыбаки из воды прошлогодние сломанные да расшатанные колья, по углам забили новые, семиметровые, а между ними, как по
