Лаура переступила порог и обвела взглядом комнату. Мебели было почти так же мало, как прежде. Появился лишь длинный стол с двумя прочными дубовыми стульями. Девушка подошла к окну — отсюда были видны мостик, перекинутый через реку, и стоявшая у дороги голубятня.
Граф хотел взять книгу у нее из рук, но она спрятала ее за спину и, подойдя к столу, села на один из дубовых стульев.
Он тоже уселся за стол и взглянул на нее вопросительно. Лаура повернула книгу так, чтобы граф мог увидеть название, — она надеялась, что он одобрит выбор Симонса.
«Интересно, что за игру она затеяла, эта маленькая дурочка?» — спрашивал себя Алекс.
Лаура начала читать. Сначала девушка волновалась, и голос ее немного дрожал, но вскоре она справилась с волнением.
Алекс, внимательно наблюдавший за ней, неожиданно выпрямился, сжав здоровой рукой подлокотник. Ведь эта служанка читала по-гречески!
Заметив его движение, Лаура подняла голову.
— Я не понял последний абзац, — сказал он, пристально глядя на нее.
— О, но ведь это совсем просто, — проговорила она с улыбкой. — Здесь говорится о тех правилах, которые сам для себя создал Аврелий. Он не был снисходителен к себе, как большинство людей. Он говорил, что каждый обязан пытаться сделать все от него зависящее даже в этом худшем из миров и не пенять на обстоятельства.
— Переведите дословно последний абзац, — попросил граф.
Выполняя его просьбу, Лаура еще раз прочитала отрывок, тщательно переводя каждое из предложений. «Никто и ничто не может причинить мне вред, ибо зло ко мне не пристанет. И я не могу сердиться на брата своего, тем паче ненавидеть. Мы созданы для того, чтобы творить вместе, как две руки одного существа, как два глаза, как верхние и нижние зубы одной челюсти. Действовать друг против друга противно природе, и такие действия не могут породить ничего, кроме муки, и посему достойны лишь порицания».
— Кто вы? — спросил он, не повышая голоса. Эта «дурочка» переводила с греческого лучше, чем его профессор из Кембриджа.
Лаура опустила книгу на стол и, машинально закрыв ее, провела пальцем по золотому тиснению переплета.
— Кто вы? — повторил граф.
Лаура молчала, глядя на собственные руки.
— Кто вы?! Отвечайте, черт подери! — не выдержав, закричал граф.
Потом, вспоминая этот эпизод, Лаура пыталась найти объяснение своему вдохновенному вранью. Ей не очень-то хотелось обманывать Алекса — просто хотелось остаться в комнате, и она боялась, что ее могут выгнать с позором. К тому же Алекс был раздражен, а в таких случаях спорить с ним не следовало — Лаура прекрасно это знала.
Она решила, что не стоит открываться перед графом, и, глядя прямо ему в глаза, пролепетала:
— Я не понимаю, что вы имеете в виду…
— Вы очень хорошо понимаете, что я имею в виду. Зачем вы притворялись дурочкой?
«Делает вид, что потрясена», — с раздражением отметил Алекс.
— Что верно, то верно, опыта работы на кухне у меня нет, — сказала Лаура. — Но этот факт еще не означает, что я слаба умом.
Раскат грома за окном заставил ее в страхе покоситься на небо. Неужели Бог покарает ее за ложь? Но ведь она пока еще не солгала…
— Видите ли, мой отец был бедным деревенским пастором, — продолжала Лаура, — и знаний у него накопилось куда больше, чем денег в кошельке… — Последовал еще один раскат грома, и Лаура, опустив глаза, умолкла.
— Еще что-нибудь знаете, кроме греческого? Девушка вздохнула и призналась, что знает еще и латынь.
— У вашего отца что, не было сыновей, чтобы им передавать знания? Бедняга наплодил одних лишь дочерей?
Да уж, воистину бедняга!
Она снова потупилась, но Алекс все же успел заметить, что ее зеленые глаза гневно сверкнули.
— У меня трое братьев, — продолжала врать Лаура. — Брайан, Невил и Брюс.
— И ни одной сестры? — Граф откинулся на спинку стула и, скрестив на груди руки, внимательно посмотрел на девушку.
— И еще три сестры — Агнес, Марта и Петуния, — сказала Лаура, по-прежнему избегая смотреть графу в глаза.
— Петуния? — Алекс, к собственному удивлению, не смог удержаться от смеха.
Лауру же смех графа взбесил. Она не привыкла импровизировать — как правило, перед тем как соврать, она имела возможность подумать.
— Неудивительно, что твой отец был беден, — усмехнулся Алекс. — При таком-то выводке!…
И вновь прокатился громовой раскат. Еще немного, и терпению Господа придет конец.
— Вы знаете математику?
Лаура кивнула. Она была благодарна судьбе за то, что хоть на сей раз не приходилось врать.
— И пишете грамотно и красиво?
— Говорят, что да.
— А можете просидеть несколько часов, и не ерзая и не болтая при этом?
Девушка снова кивнула — долгие часы, проведенные на кухне Хеддон-Холла, она почти ни с кем не разговаривала.
— Тогда будете моим секретарем, — сказал граф. — До тех пор, пока Симонс не найдет вам замену.
Граф встал и протянул руку, словно для рукопожатия; во всяком случае, Лаура так решила. Рука Алекса оказалась очень сильной и твердой, приятной на ощупь.
Если бы она действительно обладала здравым смыслом, не в этот момент призналась бы во всем.
Если бы она не любила его так сильно, то сочла бы все это за глупостью и покинула Хеддон-Холл.
Если бы она не была так молода и так легкомысленна, то умела бы распознать опасность.
Она смотрела на него и чувствовала, как по спине пробежали мурашки. И только потом поняла, что это было.
Предупреждение.
Алекс не мог отвести взгляд от этой глупышки, вцепившейся в его руку, — а ведь он всего лишь хотел забрать у нее книгу. Глядя в ее огромные зеленые глаза, он чувствовал, что по спине его пробегает какой-то странный холодок.
Если бы он не был так одинок, то выставил бы ее за дверь.
Если бы он не боялся будущего, то отпустил бы ее с Богом, чтобы она со своей красотой и умом поискала счастья где угодно, но не в Хеддон-Холле.
Только потом он понял, что означал тот холодок, что пробежал у него по спине.
Предчувствие.
Глава 7
— «Пособие по коневодству» Джетро Талса — вот, можете меня проверить, милорд, — заявила Лаура.
Алекса не ввели в заблуждение ее попытки казаться робкой и почтительной. Он еще не встречал менее покладистой особы женского пола. А ее привычка улыбкой реагировать на его раздражение еще больше распаляла его.
— Разумеется, если вы желаете, чтобы я оставила эту тему, я могу вообще ничего не говорить, — продолжала она.
Все это говорилось с неизменной снисходительной улыбкой, от которой он готов был зарычать.
Ничто, казалось, не могло вывести ее из себя.
