Не услышав за спиной мелких торопливых шажков, Алекс обернулся. Вместо Мэри сегодня пришла новая служанка. Любопытство, очевидно, пересилило страх.
Он еще раньше обратил внимание на ее глаза — зеленые, как сосновый лес, как тисы в сумерках. А ее чуть рыжеватые волосы, те пряди, что не были спрятаны под нелепый чепец, казалось, излучали сияние. Да и вся она словно светилась. Безупречная молочно-белая кожа… Губы же — сочные и припухлые, цветом напоминающие персик. Ему вдруг захотелось попробовать их на вкус — наверное, они и вкусом напоминали персик.
Серое простенькое платье не скрывало полноту груди и изящные очертания бедер. И все ее движения отличались непринужденной грацией. Из-под юбки, явно коротковатой, выглядывали изящные лодыжки.
В те первые мгновения, когда он впервые увидел ее, она что-то разбудила в нем, что-то огромное и свирепое, как чудовище, впилось острыми когтями в его душу. Она шагнула к нему, и в сердце его вновь родилась надежда. Она посмотрела на него открыто и прямо, и кровь быстрее побежала по шлам, застучала в висках. Он не видел страха в ее глазах, и это тоже вселяло надежду.
Она просто дурочка. Только дурочка могла смотреть на его без содрогания.
Он засмеялся, и Лаура на мгновение замерла. Она вдруг вспомнила, как старалась развеселить Алекса, чтобы в награду услышать его смех. И чаще всего ей это удавалось. Но смех его с годами сильно изменился, как, впрочем, изменилась и причина, этот смех вызывающая.
— Красивая вещица, — проговорил он вполголоса, чтобы не напугать девушку.
Лаура провела ладонью по резной раме и молча кивнула.
Граф подошел к ней поближе. Ему очень хотелось бы знать, почему же пришла именно эта девушка. Возможно, Мэри стало совсем невмоготу общаться с ним, и Симонс поспешил произвести замену, воспользовавшись тем, что новая служанка слаба разумом.
Действительно, славная пара — аппетитная идиотка и чудовище. Она слишком глупа, чтобы испытывать страх, он не слишком хорошо понимает, что ничего, кроме страха, вызывать не должен.
Лаура видела, что граф по-прежнему не узнавал ее.
Однако она не знала, воспринимать ли это как комплимент — радоваться, что так сильно изменилась за четыре года, или же, напротив, оскорбиться — потому что так мало значила для Алекса, что он даже не узнал ее. Но она-то его не забыла, ни за что бы не смогла забыть.
А может, дело не в том, что она изменилась, повзрослела, и не в том, что у Алекса после ранения стало плохо с памятью? Вероятно, он просто отгородился от всего мира стеной, и эта стена мешала ему разглядеть тех, кто рядом, во всяком случае, слуг.
Наверное, все было бы по-другому, если бы она не пыталась выдавать себя за служанку.
Он чуть приблизился. Лаура почти физически ощущала, что между ними возник какой-то барьер. И дело было не в одной лишь маске. Всем своим видом граф давал понять: не сметь заступать за черту!
Она была почти уверена: ее любовь будет им воспринята как жалость. Но Лаура не жалела Алекса — она знала, за что его любит. За ум и находчивость, очаровавшие ее, когда она еще была девочкой. За нежность, которую он щедро дарил живущей по соседству малышке, потерявшей родителей. За то, что он был гордым, но при этом справедливым и отзывчивым.
И в то же время она чувствовала, что черная бездна, разделявшая их, притягивает к себе, стремится поглотить… Ей ужасно хотелось сделать шаг к краю этой бездны — и будь, что будет. Вдруг он не отвергнет ее любовь? Вдруг поймет, что ей все равно, сколько шрамов у него на лице, хромает он или нет, может ли воспользоваться лишь одной рукой или обеими.
— Зеркало — подарок королевы Елизаветы, — произнес граф почти шепотом. — Как-то раз она останавливалась в этой комнате.
Лаура промолчала, но он и не ожидал от нее каких-либо слов.
— Ходили слухи, что она наградила моего предка чем-то гораздо более ценным, чем зеркало, — добавил граф.
Он вдруг почувствовал, что ему не хочется отпускать служанку. Однако странное волнение мешало говорить, вернее, он не знал, о чем говорить с этой девушкой. Может, просто отвык от женского общества. Впрочем, эту служанку едва ли можно назвать женщиной — слишком уж она юная…
А она смотрела на него с совершенно невозмутимым видом. И по-прежнему поглаживала резную раму старинного зеркала. Он отступил на шаг.
— Прошу вас, не уходите, — сказала она, протягивая к нему руку.
Он как— то странно посмотрел на нее. И вдруг, снова приблизившись, взял за руку. Потом взглянул на ее ладонь, всю в кровавых мозолях и волдырях. Ее перегружали работой, эту маленькую милую дурочку.
— Ты хотела бы приносить мне еду и впредь? — спросил он, желая избавить ее от тяжкой работы на кухне.
Лаура, не задумываясь, кивнула. Ее это вполне устраивало.
— Тогда пусть так и будет, — сказал он с ласковой улыбкой и осторожно провел пальцами по ее натруженной ладони.
Она ждала совсем другого прикосновения. Лаура помнила, как взглянул он на нее тогда, при первой встрече, каким взглядом окинул ее фигуру. Теперь же Алекс был по-отечески нежен с ней. По-отечески. А ведь она хотела совсем другого.
Лаура взглянула в зеркало. Взглянула на свое серое платье и уродливый чепец. Да уж… Она криво усмехнулась.
Алекс отметил белизну ее зубов, фарфоровую прозрачность ее кожи и нежный румянец, окрасивший щеки.
Может, она и дурочка, но все-таки женщина. А он, пусть даже весь мир забыл об этом, все еще остается мужчиной.
Глава 5
— Тупица! Глупое животное! Смотри, что ты сделала!
Графиня взмахнула рукой, и на бледном лице молоденькой горничной остался красный отпечаток хозяйской ладони.
Мэгги Боуз поспешно отступила. Однако, отступая, пыталась сохранить уважительный вид, дабы не гневить вдовствующую графиню.
Девушка не приближалась к туалетному столику и никак не могла смахнуть флакон, из которого, как назло, пролились на ковер любимые духи хозяйки. В тот момент, когда драгоценное содержимое флакона оказалось на полу, Мэгги в другом конце комнаты старательно упаковывала вещи графини — этим она занималась большую часть дня.
Впрочем, Мэгги уже привыкла к беспочвенным упрекам и к пощечинам, наносимым маленькой ручкой графини.
Единственным грехом Мэгги, если, конечно, это можно назвать грехом, была ее невзрачность. Хуже, чем невзрачность. На ее щеке, отчасти даже на шее красовалось огромное темно-красное пятно — словно дьявол оставил свой отпечаток.
Девушка понимала, что замужества ей не видать. Но если на мужа надеяться нечего, то на себя, на свое трудолюбие она вполне могла рассчитывать. Именно поэтому Мэгги и пришла в Хеддон-Холл — пришла в поисках работы. К тому же она знала: здесь ее не будут донимать чужаки, так любившие пялиться на ее родимое пятно — ее проклятие с самого детства.
