Однако ее не интересовала причина, по которой он стал отшельником. Она знала только одно: вот уже год все ее письма, написанные с таким тщанием, что рука, опускавшая их в конверт, дрожала, эти письма, надушенные ее, Лауры, духами, неизменно возвращаются к ней нераспечатанными. Он возвращал их без всяких объяснений, возвращал, не оставляя ей никакой надежды. И, если верить соседям, с тем же холодным безразличием он отказывался принимать своих старых друзей.
Вот поэтому она и решила надеть платье горничной, назваться именем своей няни и поискать в Хеддон-Холле место прислуги. Ее могли выставить за дверь, но Лаура надеялась, что этого не произойдет.
Итак, второй пункт плана также оказался выполненным — она встретилась с ним, но… Но не такой представлялась ей эта встреча. Воображение рисовало нечто более подходящее — какой-нибудь уголок зимнего сада, например. Она и подумать не могла, что предстанет перед ним вся мокрая…
И разумеется, не предполагала, что он может ее не узнать.
Но Алекс ее явно не узнавал. Если бы узнал, то не сумел бы этого скрыть. Конечно, она сейчас не очень-то походила на четырнадцатилетнюю девочку, когда-то виснувшую на рукаве его новенького мундира, но все же… Однако он окинул ее таким взглядом, будто видел впервые.
Прошло четыре года с тех пор, как она видела его в последний раз, но воспоминания о расставании были такими же яркими, как и на следующий день после его отъезда. Он всегда казался ей прекрасным, как юный бог, но никогда не был столь красив, как в тот день четыре года назад. Она помнила его улыбку — чуть приподнятые уголки рта и не слишком тщательно скрываемое выражение досады в глазах; он уже весь был там, в будущем, а она все не отпускала его. Его волосы, черные как вороново крыло, блестели под утренним солнцем, отливая синевой, а в черных глазах… да, в них было выражение досады и нетерпения.
Она любила его уже тогда. И за прошедшие четыре года чувство ее не угасло.
Внезапно забыв о своем мокром платье и о мокрых волосах, рассыпавшихся по плечам, Лаура сделала шаг ему навстречу. И этот шаг, казалось, ошеломил его — он вздрогнул и невольно отшатнулся.
Симонс выразительно посмотрел на хозяина; он собирался дать объяснения по поводу происходящего, но граф, похоже, не замечал дворецкого — его взгляд был устремлен на Лауру.
Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. И вдруг вскрикнула, но вовсе не от страха. И не страхом была порождена ласковая улыбка, заигравшая на ее губах. Взгляд Лауры скользнул по его маске, затем по волосам, таким же черным, как и прежде, на висках кое-где появилась седина. Он был такой же высокий и стройный, как четыре года назад, правда, сейчас появилась особая военная выправка, которой она раньше не замечала.
Ее Алекс. Изменившийся, это верно, но по-прежнему ее Алекс.
Когда погибли родители Лауры, он первый пришел утешить ее, и лишь ему удавалось находить нужные слова, лишь ему удавалось утешить девочку, потерявшую близких.
И именно он, Алекс, стал ей и отцом, и братом, и другом.
Она смотрела на него как завороженная. Смотрела, вспоминая, как однажды — ей тогда исполнилось одиннадцать лет — он приехал в Блейкмор верхом и привез ей в подарок щенка спаниеля, лучшего из помета. Маленький кудрявый щеночек стал ее другом — отчасти потому, что он был подарен Алексом, отчасти потому, что она нуждалась в постоянном спутнике, способном ответить любовью на любовь.
Когда ей хотелось поиграть, Алекс составлял ей компанию, и она, играя с ним, от души веселилась, заливаясь звонким смехом.
Хотя Алекс был на десять лет старше ее, он забывал о своем возрасте, забывал о том, что уже не мальчишка, а студент Кембриджа. Алекс смеялся и играл с ней так, как будто они были ровней.
Когда же она заболела, он сидел рядом с ней, развлекая ее рассказами о студенческой жизни и в шутку поддразнивая из-за обилия веснушек.
Ее Алекс.
Четыре года назад он крепко обнимал ее, когда она плакала, уткнувшись лицом в его новенький мундир. Обнимал и утирал ее слезы, хотя и был немного раздосадован.
Ей вдруг вспомнился и тот день, когда она впервые услышала о его ранении. Она хотела тотчас же отправиться к нему, хотела обнять его и прижать к груди, успокоить и утешить, как он когда-то утешил ее. К сожалению, тогда ей помешали ее любящие дядюшки.
Но теперь ничто не могло ее остановить.
Лаура не понимала, просто не могла понять, насколько его ошеломил ее взгляд. Его поразило то, что она смотрит на него открыто и без боязни, даже, казалось, была рада его видеть. Он смотрел ей прямо в глаза, а она лишь улыбалась в ответ. Ни смущения, ни страха.
Она не понимала, что ее несмелый шаг навстречу оказался первым — ведь прежде все избегали этого человека, избегали с тех пор, как взрыв обезобразил его, изменил его облик.
Даже юные горничные, приносившие ему еду, в испуге опускали глаза, переступая порог его королевства за широкой двустворчатой дубовой дверью. И возвращаясь из Орлиной башни, где он свил себе гнездо, они испытывали огромное облегчение, но трудно их за это винить. Он и сам бы с радостью скрылся от самого себя. Именно поэтому он не мог отвести взгляда от девушки с широко распахнутыми блестящими глазами. Она смотрела на него так пристально… Причем в ее глазах не было ни намека на страх или отвращение.
— Что это значит, Симонс? — проговорил он свистящим шепотом — кожаная маска приглушала голос и изменяла его тембр.
Дворецкий поежился под взглядом графа — хозяин был явно недоволен. Но разве он, Симонс, не следовал указаниям самого графа?
— Блохи и вши, милорд, — ответил дворецкий и с облегчением вздохнул — хозяин снова повернулся к девушке.
— Вы уже закончили? — поинтересовался граф. Он очень сомневался в том, что новая горничная нуждалась в дезинфекции. Она выглядела вполне опрятной.
Он заметил также, что под мокрой тканью явственно выделяется полная высокая грудь с отвердевшими сосками. Кроме того, заметил, что девушка была очень хорошенькая — даже в мокром платье и с волосами, прилипшими к щекам. У нее были густые длинные ресницы и лучистые зеленые глаза. Он едва удержался от улыбки, заметив, как она облизала губы кончиком розового языка и тут же поморщилась, ощутив привкус уксуса.
— Да, милорд, закончили, — ответил Симонс.
Дворецкий велел слугам расходиться, и они с радостью повиновались, чуть ли не бегом бросились к дому.
— Полагаю, вши выведены, — проговорил граф, взглянув на Симонса.
Лаура отметила, что голос Алекса изменился, прежде он был более мелодичным. Впрочем, этот новый голос вполне подходил человеку, скрывавшему свое лицо под маской. Пожалуй, все в нем изменилось, не только голос. Плечи вроде бы стали пошире, чем прежде… Он был такой же стройный и элегантный, как и четыре года назад, но на вид стал более сильным, мускулистым…
