ногтями. Вот где столбняк, вот где антисанитария.
Секатор выпал из рук, и, тоже завопив, но только от боли, Даша принялась её душить. Поздно пришло осознание, что мавка – утопленница, и их наверняка нельзя убить. И руки у Даши совсем хилые, ещё с детства, когда во дворе все мерились, кто больше подтянется, она всегда стояла в сторонке.
Тогда Даша зарядила Тоне пощёчину.
И, воспользовавшись заминкой, схватила секатор с досок, чтобы всадить его остриями ей в шею.
Нечисть замерла. Чёрная кровь брызнула Даше на лицо и полилась струёй, какой обычно льётся молоко из бутылки. Она попала в глаза, нос и рот, и Даша едва могла задавить рвотные позывы. Сбросить Тоню с себя удалось даже с закрытыми глазами.
Мавка повалилась под воду, в разные стороны раздались всплески, но ногти все также держали Дашу за шею. Тормозя на досках, она наверняка всадила себе с десяток заноз, но сил сбросить её не хватило, и Даша повалилась в озеро следом.
Вода, на вид кипящая, оказалась ледяной. Она обожгла кожу, забралась под одежду и, кажется, достигла самых костей. Темнота оглушала, и даже глаза-фонари потухли, хотя Даша всё ещё чувствовала, как её держат костлявые пальцы. Движение все выходили медленные, слабые до того, что пятилетний ребёнок приложился бы с большей силой, чем Даша в тот момент. Она будто варилась в мареве, переливающимся всеми оттенками чёрного, словно калейдоскоп, но ни в одном положении не получалось разглядеть больше, чем силуэты и дым, в котором они скрывались, стоило только появиться.
Скорее всего, и не дым это был вовсе, просто в схватке то Даша, то Тоня задевали дно, и первый слой земли – или что там выстилает обычно дно? – поднимался облаками.
Даша чувствовала, как лёгкие начинает жечь, но вырваться не получалось. Тоня хватала то за руки, то за шею, то за ноги, когда, наконец, удавалось выплыть почти до верха. Мавка в воде была намного проворнее и будто рыба вертелась вокруг неё, даже рана нисколько её не замедлила. Но когда пальцы сомкнулись у Даши на руках и ногах наподобие оков, она с ужасом осознала: озёрная нечисть здесь не одна.
Но вдруг волны стихли. Руки разжались, и Дашу саму вытолкнуло на поверхность. Её трясло от холода, конечности не слушались, но она пыталась делать ими хоть что-то, раз не способна грести: опоры под ногами не было, но удержаться на плаву ей нужно любой ценой.
Небо почернело, солнце окончательно спряталось за горизонт, и у Даши в голове промелькнула мысль, что вокруг уже глубокая ночь: сколько же тогда её продержали под водой?
Она стёрла с лица остатки крови и грязи: похоже, они действительно всполошили дно. Даша оглянулась в поисках берега и осознала, что отплыла слишком далеко: она находилась в самом центре, на наибольшей глубине, и до земли было не меньше двадцати метров, в какую сторону не поплыви.
Ногу начало бить судорогой. Понимая, что времени у неё совсем немного, Даша стала грести в сторону берега. Ботинки и одежда намокли и тянули на дно, поэтому обувь и ветровку Даша скинула, оставшись в футболке и джинсах. С шарфом тоже пришлось попрощаться в угоду спасения жизни. Его когда-то связала бабушка, но Даша решила, что она точно поймёт, почему внучка его посеяла, и не осудит.
Её тело уже вовсю била крупная дрожь, но здесь, на чёртовом озере, Даша, наконец, осознала, как хочет жить. Она никогда об этом не задумывалась, как все вставала по утрам, ходила сначала в школу, потом в институт. Про таких говорят «плывёт по течению – куда занесет, там и обустроится». Когда умерла бабушка, Даша подумала лишь о том, что та наконец-то отмучилась. Не любили её люди, даже родные дети не любили. А жить без любви тяжело.
Вдруг из воды прямо перед ней начал подниматься какой-то горб. Когда он возвысился, Даша поняла, что это снова Тоня. Лица под чёрными патлами было не разглядеть, но сомнений, что это она, не возникло. Даша рванула в другую сторону, но и там поднялся силуэт в белом одеянии с закрытым волосами лицом. Они нависали над водой по пояс, хотя сама Даша не могла даже носками достать до дна.
Она развернулась в противоположную сторону, но и там ей преградила путь одна из сестёр-мавок. Их было не то пять, не то восемь – Даша не смогла посчитать в водовороте из звуков и силуэтов, который закрутил её, напрочь отключая сознание. Мавки шипели, как шипят ящерицы, если их схватить у какой-нибудь лужи за бока, так, чтобы ей не удалось укусить, и утащить похвастаться добычей перед друзьями со двора. Только их шипение было в разы громче, оно подбиралось в самую барабанную перепонку и выедало её, как опарыши выедают мертвую плоть.
Даша закричала, но её голос утонул в толще воды – кто-то снова схватил за лодыжку, утягивая на дно. Она зажмурилась, ожидая своей участи: надежда вырваться умерла. Её тело послужит примером, что мавки топят не только мужчин, и жители села обязательно сочинят пару баек по этому поводу.
В лёгкие залилась вода, и Даша закашлялась, но не ощутила характерного жжения, что пронзает гортань и лёгкие, когда кислород заканчивается. Она всё так же ничего не видела, но и нужды в воздухе не ощущала.
Может быть, Даша уже умерла? Сколько там человек может протянуть под водой? Три минуты, пять, десять? Когда перед глазами одна и та же картинка чёрного марева, время течёт как-то по-своему, по-особенному.
Судороги тоже исчезли. Даша будто вовсе перестала ощущать собственное тело, и вода вокруг перестала быть такой холодной, леденящей даже кости. Чернота перед глазами начала рассеиваться, когда под ногами, наконец, появилась опора. Даша опустилась на дно, завалившись боком, будто и не было никакой выталкивающей силы, только тяготение заставляло её примкнуть ко дну.
Оно было мягкое, словно пуховая подушка откуда-то из далёкого детства, когда бабушка перед сном всегда взбивала её, прежде чем Даша могла положить на неё голову. В этом маленьком, полуразвалившемся домике подушки всегда были мягче, одеяла теплее, еда вкуснее, и жизнь, сама жизнь была счастливее. Скорее всего, Даша вспоминала своё раннее детство, а в те года многого для счастья было не нужно.
Она протёрла глаза, но в них сразу же попал какой-то мусор, кружащийся рядом и не желающий опускаться на дно. Своим падением Даша подняла целое облако, мельчайшие части которого так и норовили забраться в нос, глаза, уши. Лишь когда
