пчела одна возмущённая да — бац! — прямо Борзану в глаз она и жиганула!
А за первой вторая, третья, десятая, двадцатая… Целые рои с полей окрестных взметнулися — и давай всю банду вместе с конями куда ни попадя жигать да жалить. Заорали мерзавцы не своими голосами, замахали они руками, словно ветряками в ураган, а кони их заржали что было мочи, и бешено понеслися прочь.
А Буривою зато хоть бы хны! Не тронули его совершенно взбешённые те рои, пожалели его, пощадили, покорились они свистульке волшебной силе…
Проследил князь со вниманием злорадным, как оголтелая вооружённая банда стремительно от него стрекача задала, а потом свернул он быстрёшенько в лесок и далее пошёл по лесным извилистым тропкам. Благо, места сии он ведь сызмальства знавал, а с тех пор, как он для всех пропал, ничего в округе, в общем-то, не поменялося радикально.
В мозгу у Буривоя уже созрел планец, как ему в родную Аркону поскорее бы попасть и, в то же самое время, в лапы захватчиков его законной власти не попасться бы.
Дело в том, что из княжеских палат за пределы города вёл тайный подземный ход. Об этом ходе знал лишь правящий в Арконе князь, и больше не знал никто. Батяня Уралад, когда Буривой уже отроком умным стал, этот ход ему как-то показал и строго-настрого запретил о нём кому бы то ни было рассказывать, даже и младшему брату. Этот ход давным-давно предки их предусмотрительные отрыли, чтобы в случае крайней нужды, в последнем, как говорится, случае, когда обложат их город врагов тьма-тьмущая, осаждённых людей наружу вывести было б можно.
А вот уже и сама Аркона на горизонте показалась… Радостно забилось сердце князя, когда он столицу свою вновь увидал. Но и печаль в душе его разлилась тоже, потому что ныне-то он был низложен…
Бурша твёрдо знал, что его уже вовсю ищут. Поэтому он влез на огромный дуб, ему с детства ведомый, и спрятался там в потаённом глубоком дупле. И точно — послышались вскорости голоса людские, и понял спрятавшийся бывший правитель, что это воины Гонивоевы в его поисках тут рыщут.
К счастью, дупло с земли было незаметно. Отсиделся там Бурша до самого вечера, а как стемнело, то он с дерева слез и пошёл к колодцу одинокому, где был устроен в подземелье потайной вход. Внимательно оглядевшись и ничего подозрительного не заметив, ухватился Буривой за колодезный журавель, да и стал вниз-то спускаться…
Ага, вот и дверь, в стенку вделанная! Отворил он её, вовнутрь открыл и оказался в тёмном, хоть глаз коли, подземелье. Благо, на стенах факелы оказались воткнуты, для ходоков приготовленные. Высек Бурша огня из кремня и кресала, запалил первый попавшийся факел и побрёл вперёд по проходу каменному…
Минуток с пятнадцать он по лазу тому пробирался без лишней спешки и, наконец, глядь — показалась впереди каменная витая лестница. Вела она прямиком в покои княжеские и оканчивалась махонькой незаметной дверцей, замаскированной с той стороны так, что её вовсе не было заметно.
Добрался Буривой до этой двери, факел потушил и с бьющимся сильно сердцем её чуток приоткрыл. Смотрит — Гонивой возле стола дубового спиною к нему сидит и на пергаменте что-то вроде как пишет. «Работает с документами, паразит!» — догадался Бурша и аж внутри взбеленился. Медленно, без скрипа и шороха, открыл он дверцу пошире, на пол ступил, дверь за собою закрыл и на цыпочках двинулся прямиком к Гоньке.
— Здравствуй, пресветлый князь! — воскликнул он зычно, к предателю вплотную приблизившись.
А тот как от неожиданности подпрыгнет! Обернулся он назад стремительно, перо гусиное из рук повыронил и… вдруг радостно и ликующе лицом осветился!
— Бурша! Братуха! Дорогой ты мой! — завопил он не своим прямо голосом, — Наконец-то ты вернулся! О, боже — счастье-то какое!
Вот всё что угодно Буривой готов был от Гоньки услышать, но только не этот радостный визг. Он даже слегка опешил и на месте застыл от неожиданности. А Гонивой уже к нему подскочил и ну его в объятиях своих сжимать да тискать…
— Стой, Гонивой! Стой, подлый брат! — придя немного в себя, вскричал истинный князь и, отстранив негодяя от своей особы, встряхнул его весьма здорово, а затем закорил его в сильном негодовании: Не ты ли меня посадил в тот мрачный подвал? Не ты ли ко мне в гости приходил и изгалялся там надо мною? Не ты ли власть мою законную вероломно себе захапал и правду исконную в стране нашей попрал? Отвечай же, гад! Отвечай!.
Ни тени замешательства, стыда или горького раскаяния не промелькнуло на лице Буршиного брата. Наоборот — оно всё сияло от несказанной радости и счастья…
— Нет, нет и нет! — завопил Гонька восторженным голоском, — Разве ж ты ещё не понял, что колдовством лихим был оморочен? Я тут тебя в нетерпении ждал, брата, значит, своего смелого и любимого, и искал я тебя везде, и награды за весточку о тебе сулил всем великие! Ну, а если ты где-то образ мой нехороший видел — так то не я ведь был-то, а злой морок тебе привиделся. Да!
Буривой уже ничего толком не понимал. До того искренним и радостным было поведение его брата, что душа князя прямая явно подрастерялася. А Гонивой той порою за руки его берёт, на креслице шикарное ласково усаживает, мчится к столу стремглав и из бутыли вина в два кубка златых наливает.
— Теперича снова ты у нас князь, а вовсе не я! — взахлёб Гонька загорланил, — Сей же час объявим мы об этой великой радости! А сейчас выпьем же давай, брат, за доверие между нами полное да за любовь нашу братскую! Твоё, Буривой, здоровье и счастье!
И Гонька отпил из кубка немалую толику.
И Буривой тоже кубок свой машинально пригубил. О, вино в нём оказалося превосходным! Давненько уж Бурша, акромя воды и отвара, ничего-то другого не пивал. Взял он и осушил свой кубок неспешно до самого дна.
Ну а Гонька к столу дубовому тогда вернулся, из маленькой бутылочки в другой кубок себе плеснул, выпил немедленно сиё зелье, запил из бутыли его винцом, и обернулся к брату с другим уже совершенно лицом, на коем играло презлое веселье.
— Ха-ха-ха-ха! — громко он расхохотался, — Провёл я тебя, братец — как словно олуха, тебя я околпачил! Баюшки-баю, бывший князюшка — вовек не видать тебе властительной моей шапки!
Вскочил тут на ноги разъярённый Буривой, да в ту же минуту и покачнулся он, словно пьяный
