спрыгнул, повелел ватажникам через месяц тут быть, а сам перекинул мешчишко с харчишками через широкое своё плечо, да и был таков.
Потопал он прямиком в северном направлении, куда глаза его, значит, глядели, а по пути всех подряд спрашивал: не знаете ли вы, дескать, любезные, где проживает Маргона такая, ведьма? Но ни одна душа местная, оказывается, вовсе о таковской ведьме ничего не ведала, или не хотела сообщать незнакомцу секретных этих сведений. Неделя уже миновала, как шествовал по чужой земле наш горе-князь, а разузнать об этой чёртовой Маргоне не сподобился он даже ни капельки.
Неслабо, надо сказать, он от этого расстроился, и надежда на свою светлую удачу таяла у него буквально с каждым днём…
И вот как-то раз забрёл он ненароком в лес дремучий, глядь — избушка впереди показалася, старая весьма да ветхая и вроде как жилая, потому что некто человекообразный у той избухи зримо в сумраке вечернем маячился. Подходит туда ходок наш усталый и видит пред собою картину довольно нежданную: старушенция наружности престрашной сидела, колоду огромную обхватив руками, а её длиннющий, как кочерыжка, носяра был в расщелине древесной крепко зажат.
— Здорово, бабуся! — поздоровался с ведьмою Бурша, — Чего ты тут делаешь? Али в колодке этой невесть что вынюхиваешь?
— Ох-ох-ох! — закряхтела старуха измождённо, — Возьми-ка топорик, милочек, да вбей его клином в расщелину сию дубовую. Освободи носик мой, пожалуйста! Век я тебе за дело это доброе буду благодарна!
Ну, это было дюжему нашему ходоку как словно раз плюнуть. Всадил он колун, тут же валявшийся, в расселину тесную и до тех пор по обуху поленом тяжёлым колотил, покуда нос старушенции из той расселины не освободился. Вытащила она живо свой носик и ну его мять да гладить, покуда он прежнюю свою форму полностью не возвертал. А как закончила ведьма сию восстановительную операцию, так вмиг на рожу она просияла и пригласила славного бояра в избуху свою полуразваленную.
Усадила она витязя за столик низенький, напоила его, накормила, затем на кроватку пуховую почивать уложила, и только потом его спрашивает:
— Как тебя звать да величать, свет мой, касатик, и куда ты идёшь да куда стопы свои направляешь?
Рассказал ей Буривой в кратком изложении о цели своего движения, а старуха, то услыхав, аж вся затряслась-то от радости.
— Это славно, князь Буривой, что ты именно на меня, а не на кого другого попал! — воскликнула она голосом каркающим, — Я ж Маргоны сестра старшая, Марлуша. И колдуна Мардуха ужасного тоже я сестра. Да только не любят они меня и мною помыкают, за ровню себе мою особу не считают, поскольку я людям недужным всегда помогаю и лечу хворобы их злые зельями всякими травными…
И поведала она витязю удивлённому, что это, оказывается, злая Маргона её так колодкою наказала за то, что она людишек местных, Маргоною недавно отравленных, на ноги живо поставила. Три месяца долгих и ещё вдобавок три дня ей в таком положении жалком находиться предстояло, да спасибочки Бурше удалому, что он туточки через три денька уже оказался и избавил старую ведунью от мук от этих ужасных…
Ну а поутру, после того, как поспал наш князюшка в избушке-развалюшке сном праведника, сунула ведьма носатая ему в руки суковатую палку и таково ему наказала:
— Сия палочка, Буривой, не простая. Бери её в руки, сокол мой ясный, да по дорожке вон той и ступай. Палка сама тебя к Маргоне путь укажет. Да гляди там в оба, ибо сестра моя хитра и коварна, так что держи ушки свои торчком, а не то деньки твои на белом свете враз позакончатся!
Поблагодарил Буривой добрую старушенцию, палку в руку ухватил и на север вновь поворотил. И вот же воистину чудеса — палка-то словно живая оказалася! Ну, будто бы сама собою она куда было надо вышагивала, а Буривой лишь за неё держался. И ещё вот чего было удивительно: местность вокруг Бурши постепенно разительно переменилася. Ага! Дерева некие агромадные стали везде расти, да корявые-то какие! А ещё трава — ну в рост человека точно была. И птицы тоже были странными, и дикие звери, ну а самым неожиданным оказалось то, что солнца на небе было не видать, ибо скрывали небеса чисто грозовые тучи.
Стало вдруг очень сумрачно, но Буривой в смущение не впал. «А-а! — подумал он браво, — Где наша не пропадала! На то я ведь и витязь, а не кисейная какая-нибудь барышня, чтобы смело на жизнь глядеть и труса тута не праздновать…»
Шёл он так, шёл и вдруг смотрит — ёк-макарёк! — показалось впереди жильё чьё-то. Пригляделся он получше, в строение это повглядывался — о, догадался! — да то ж наверняка кузня! Подходит поближе — ага, правда, точно кузница. Да только вот вроде как пустая, необитаемая, ибо ни тебе голосов каких-либо не было слышно, ни стука молотов, и ни собаки даже лающей в околице.
Растворил Бурша двери в ковальную мастерскую с некоторой опаскою, и видит вот что: помещение оказалось пустым и вправду, кроме предмета одного странного, сразу же привлекшего Буршино внимание. На полу, в полумраке закопченной ковальни, стояла огромная железная наковальня, из которой торчала… самая обыкновенная человеческая голова! Пригляделся Буривой ещё зорче. Хм, думает, голова-то вроде как живая, растудыть её в качель! Головища была крупною необыкновенно, дико кудлатою, бородатою и вдобавок ко всему спящей, поскольку глаза её были закрыты и отчётливо слышался рокочущий сильный храп…
— Кхе-кхе! — громко прокашлялся князь и, недолго думая, гаркнул: Здравия желаю, хозяин-коваль! Как живёшь тута, как поживаешь?
Перестала голова храп издавать, буркалы свои продрала, на вошедшего человека в недоумении уставилась, и такая вдруг в очах вспыхнувших засияла у неё радость, что и не передать…
— О-о, наконец-то бог спасителя мне послал! — взревела башка косматая, словно лев рявкающий, — Прохожий, друг, брат, дай мне, ради всего святого, воды кружак, а то я уже три месяца здесь торчу и дико пить, понимаешь, хочу!
Смотрит Буривой, а перед колодою ведро стоит большое, полное холодной водою. Кто-то его, видать, нарочно так близко поставил, чтобы над несчастною Головою добавочно посмеяться. Взял Бурша тогда кружку деревянную, водицы зачерпнул и поднёс её край к пересохшим губам заколдованного коваля.
Ох, и жадно тот воду сию пил! Ну, прямо взахлёб, ёж его в дышло! Потом вторую кружку он попросил, затем третью, а как напился странный этот вахлак, то снова принялся он Буршу благодарить радостно.
— Это как же, ты, мил-человек, в виде таком загадочном
