В то время американские Соединенные Штаты не достигли еще такой силы и уверенности в себе, как впоследствии. Испанский король господствовал как на полуострове, так и в колониях. Ни один англо-американец не осмеливался перейти границу и охотиться в Новой Испании. Законы были строги и точно выполнялись: всякий чужестранец, переступавший границы, считался шпионом и безжалостно предавался расстрелу. Наученные горьким опытом, американцы не пытались разрушить силой эту преграду.
Но времена изменились. Мексиканская революция покровительствовала эмиграции, так как мексиканцы, не знавшие воинской дисциплины и не умевшие владеть оружием, нуждались в опытных руководителях для борьбы с притеснителями.
И североамериканцы начали со всех сторон проникать на территорию Новой Испании.
Два человека, о которых идет речь, были настоящие лесные бродяги, которые случайно приблизились к мексиканской границе в погоне за оленями и бизонами и перешли границу в надежде поживиться под шум революционных волнений.
Справедливость требует заявить, впрочем, что в душе они относились безразлично к обоим враждующим партиям и, вероятно, продали бы свои душу и тело той, которая бы дороже заплатила.
Это были люди отважные, опытные и добрые товарищи. Они заботились о своей жизни так же мало, как о древесном листке, и рисковали ею, лишь бы получить выгодное предложение.
Первый из них носил имя Оливье Клари. Краснокожие, среди которых он долго жил, прозвали его за силу и необыкновенную храбрость Сумахом. Его компаньон забыл свое первоначальное имя и отвечал только на кличку Лунный Свет. Небрежно растянувшись на траве у огня, они одним глазом следили за бедром оленя, которое вместе с несколькими картофелинами должно было составить их ужин, а другим следили за мексиканцами.
Последние же, как только выехали на равнину, приняли военную выправку, обратившую на себя внимание канадцев, тем более что новые пришельцы были хорошо вооружены и казались людьми не робкого десятка.
Охотники подпустили их на пистолетный выстрел, затем поднялись с беспечным видом и встали с оружием в руках поперек дороги.
Дон Орелио приказал своим людям остановиться, посоветовал им остерегаться и быть готовыми броситься к нему на помощь, дал шпоры коню и подъехал близко к охотникам, стоявшим неподвижно на одном месте. Затем он одной рукой остановил лошадь, а другой приподнял шляпу и вскричал громким и ясным голосом:
— Кто вы?
— Мирные люди! — отвечал Лунный Свет по-испански, но с акцентом, по которому легко было узнать иностранца.
— За кого вы? — продолжал допрос дон Орелио.
Лунный Свет бросил лукавый взгляд на своего компаньона.
— За кого мы? Это легко спрашивать, кабальеро. Скажите прежде, за кого вы сами? Нас двое против шести, это сильный аргумент за то, чтобы отвечали сначала вы.
— Хорошо, — ответил дон Орелио. — Мы за бога и независимость, а вы?
Оба канадца вторично обменялись насмешливыми взглядами.
— Признаюсь, сеньор, — отвечал через минуту Лунный Свет, опустив свое ружье и опершись с доверчивым видом на его ложе, — вы задали вопрос, на который довольно трудно ответить. Я и мой товарищ иностранцы, что вы легко можете определить по нашему произношению, и не имеем определенного мнения по интересующему вас предмету. С другой стороны, вы видите по одежде, что мы лесные бродяги, т. е. люди, создавшие культ свободы, и если мы должны непременно иметь свое мнение, то мы, конечно, скорее за независимость, чем за королевскую власть.
— А почему вы не служите ни той, ни другой стороне? — спросил всадник, приближаясь к канадцу, на что тот никак не отреагировал.
— По той причине, о которой минуту назад я имел честь вам говорить, — отвечал Лунный Свет. — Мы чужестранцы, т. е. совершенно не заинтересованы в этих делах, и если примем чью-нибудь сторону, то исключительно ради выгоды.
— Вы благоразумны, как настоящие янки! — сказал, смеясь, дон Орелио.
— Извините, сеньор, — возразил серьезно Лунный Свет. — Не смешивайте, пожалуйста нас с янками. Мы канадцы, а это, прошу вас поверить, не одно и то же.
— Прошу прощения, сеньор, — отвечал учтиво дон Орелио. — Я не имел намерения вас оскорбить!
Охотники поклонились, а мексиканец продолжал:
— Меня зовут дон Орелио Гутиеррец. Уже поздно, и это место не годится для серьезных разговоров. Если вы согласитесь сопровождать меня до гасиенды, находящейся не более трех верст отсюда, то не пожалеете.
— Не говорю вам “нет”, сеньор Гутиеррец, но сделаем лучше так: мне кажется, вы не спешите и можете несколькими часами позже прибыть в гасиенду, не правда ли?
Дон Орелио переглянулся с Вискашей, который понемногу вплотную приблизился к нему.
— Да, — отвечал он, — лишь бы очутиться там завтра утром.
— Хорошо, — с живостью подхватил охотник. — Вы сами заметили, что ночь темна. Примите наше гостеприимство, переночуйте с нами, суп варится, мы вместе поужинаем. Прекрасная звездная ночь не должна вас пугать, мы ляжем рядом, а завтра, как только солнце покажется над горизонтом, мы последуем за вами, куда хотите. Что вы скажете на это?
Дон Орелио еще раз переглянулся с Вискашей, который кивнул ему несколько раз головой.
— Честное слово, — отвечал он, с улыбкой протягивая руку охотнику. — Ваше предложение слишком радушно, чтобы не принять его. Пусть будет по-вашему, только с тем условием, что мои люди прибавят провизии к вашему столу.
— Это как вам угодно, мы проведем ночь, как добрые товарищи, а завтра днем будет виднее, как нам поступить. Предупреждаю, что если ваши условия нам не понравятся, мы свободны от них отказаться.
— Разумеется!
Дон Орелио приказал своим людям подъехать, сошел на землю, и спустя пять минут все действующие лица этой сцены сидели у огня и отдавали честь угощению охотников, приправленному запасами дона Орелио, особенно бурдюком превосходной крепкой водки, приведшей собеседников в прекрасное настроение.
Глава VI. Ночь в лесу
Ночью американские леса принимают такой величественный вид, какой европейские не имеют даже отдаленно.
Вековые деревья, высотой превышающие сто футов и образующие своими кронами пышные арки, лианы, плетущие самые причудливые сети, мхи, называемые испанскими бородами и ниспадающие с концов ветвей фестонами, придают обширным пространствам грандиозный и таинственный характер, настраивающий душу человека на меланхолический лад.
Особенно сильным впечатление бывает после того, как солнце закатывается, уступая место мраку. Вечерний ветерок колышет листву, и глухой рокот какой-то неизвестной речки, текущей по песку, смешивается с неясными звуками массы насекомых, ютящихся на деревьях и в трещинах скал. Дикие звери выходят из своих берлог и с глухим ревом отыскивают себе пищу. Тогда, при блестящем свете луны, робко бросающей свои лучи сквозь листву, леса представляются великой лабораторией, где природа в страхе и таинственности создает самые могучие и странные из своих произведений.
