class="p1">— Ты мамке отнекивайся! А мне правду говори! Что не так? — И я снова надавил ботинком на руку.
Лжепрофессор засопел от боли и продолжил:
— Воронка, когда зарождается, тоньше волоска. Её размер растёт в геометрической прогрессии. Если она такого размера, то её лет тридцать пять — сорок назад создали. Я ещё тогда учился. Это явно кто-то другой… А, ну и понятно! С более развитого мира… Вот оно что! Моя идея была верна. Это нужно отметить. Это нужно глюкануть.
Глазки Никсона забегали по ячейке в поисках чего-то. Я отвесил ему леща. Он испуганно схватился за щёку.
— Это ты сделал в том, другом мире. Я тебя там видел.
Сидящий передо мной глюканутый замотал головой. Даже когда я показал ему запись с моего регистратора, веры у него больше не стало. Но он хотя бы сосредоточился и продолжил достаточно внятно рассказывать:
— Якорь состоит из двух частей. Ну, если это так, как я планировал… О первой я тебе уже сказал… А вот вторая… Вторая — это живой организм. Для первой затяжки нужен сильный эмоциональный скачок. Ты закидываешь заряд для установления цепи. И вот этот заряд… Он как молния идёт, выбирает место с самым высоким потенциалом. И бьёт туда… Жах туда… Раз воронка над площадью, то, скорее всего, тебе нужно искать человека, не зверя. Нужно его убить и кинуть в воронку, тогда она сама схлопнется. Но мы ничего не почувствуем ещё долго. Поток энергии восстанавливается медленно. А вот мир на том конце погибнет.
Лжепрофессор не останавливался. Он говорил много страшных вещей. Глаза Никсона становились все хитрее и наливались кровью. Мой электронный анализатор реакции подсказывал, что человек напротив меня лжёт. Я и сам это понимал, но мне было непонятно, где именно. И пока ни один из предложенных им вариантов мне не нравился:
— Так, я понял, что если ничего не делать, то энергия в один момент просто закончится. Значит, тот мир погибнет, так?
— Так, но и мы погибнем. Будет что-то наподобие чёрной дыры у нас во Вселенной и там. Получится переход, этакие ворота «не для всех» из одного мира в другой. Ведь не все могут, как ты, через чёрные дыры ходить.
Говоря это, Никсон аж прищурился. Я показательно ругнулся на него и потребовал объяснений.
— Ну, ты же был уже в том мире. Значит, ты часть якоря.
Никсон заржал. Я ухмыльнулся ему в ответ:
— Чё, думаешь, у меня кишка тонка отдать жизнь за спасение миллионов людей? Дурак ты, Никсон. Глюккер ты ничтожный.
Информации мне показалось достаточно, чтобы решить проблему. Не прощаясь, я развернулся и вышел.
Время близилось к обеду, шёл дождь. Я уже приготовился отвечать на недовольные вопросы Птахи, которому пришлось тут проторчать пару часов. Но вместо этого он на меня наехал за моё неожиданное появление. Птаха трепался с какой-то девицей. Я просканировал её на всякий случай. Это оказалась Люсь-Люсь с жёлтым ИНом. У нас чип с таким цветом означал, что его хозяйка или хозяин оказывает интимные услуги. А рассматривая фото, прикреплённое к индикационной карте, я сделал для себя открытие. Рядом с Птахой стояла жена профессора Никсона. Я тут же вспомнил, насколько она была красива и аппетитна в обстановке другого мира.
— Этот Никсон не при делах. Сказанул, что нужно убить человека, чтобы генератор у тех сдох.
Мы полетели в контору. Птаха больше вопросов не задавал.
Вторую половину дня я был занят отчётами о том, где был и что делал. На удивление, в моей служебной истории появилась запись о моём пребывании в госпитале. Это для меня послужило лишним доказательством, что я и есть якорь.
Можно много к чему готовиться, составлять планы. Но никогда нельзя быть готовым отдать жизнь ради какой-то цели. Можно много говорить, но быть готовым нельзя. Мой мозг разделился на две части. Одна ежесекундно долбила, что я должен. Вторая умоляла всё забыть и вернуться к Норе.
Вечером, помня, что в том мире мой отец погиб, я решил проведать своих родителей. Почему-то тогда я даже не думал, что это будет наша последняя встреча, и как они примут мою смерть.
Ещё на подъезде к дому я услышал, как ругались мама с сестрой. Заходить в отчий дом мне расхотелось. Я сидел на мотолёте, не решаясь зайти, когда меня окликнул отец. Он тоже решил переждать бурю снаружи.
— Зря ты приехал. Мать еще злится на тебя за брата.
Я выругался. Моему брату было тридцать, когда он умер. Двадцать пять из них я за ним присматривал. Но последнее время он начал творить полную дичь. Его поступки могли отразится на моей службе, и я отстранился от него. Наверное, зря, но кто же мог знать, что его найдут с пробитой головой в канаве за моим домом? С тех пор мама на меня злилась.
— Чего они делят?
— Твои деньги. Прошёл слух, что ты пропал. Вот они и стали считать, сколько контора за твою жизнь заплатит. Чуки, мне плевать на деньги. Я хочу, чтобы ты жил.
На последних словах голос отца дрогнул. Он у меня всегда был очень спокойным. Мама называла его камнем. А мне его поведение придавало уверенности. Поэтому дрожь в его голосе меня ранила.
Впервые я разглядел, насколько старым стал мой папа. Его глаза поблекли, под ними появились синие круги, а из их уголков расползлась во все стороны паутинка морщин. Он стоял рядом, положив руку мне на здоровое плечо, такой сутулый и печальный. Лишь его куртка выделялась новизной.
— Теплая? Выглядит солидно, — я постарался сменить тему.
— Ты о куртке? Так она твоя. Её тебе кто-то подарил. Мамка-то тебя родила на площади. Ей приспичило тогда, посмотреть казнь. Но ты в этот момент решил появится. Вот она тебя в фургоне охраны и родила. А кто-то куртку эту дал тебя закутать.
— Я не знал этой истории. Почему раньше не носил её?
— Так на ней нашивки были, с тремя кругами. Вот недавно только отодрал их. Теперь ношу.
Опять три круга появились у меня на пути. Я подумал, а не могут быть связаны эти символы в моем мире, с кругами в мире Норы? Может, наши миры связаны теснее, чем я думаю?
— Пап, а чем тебе не нравятся круги?
— Дак это же символ этих тварей из ордена «Матерей». Ты глянь на сестру, у нее эти круги на шее выбиты. Ходят, подслушивают и подсматривают, а потом своим маткам доносы строчат.
Я начал объяснять, что сестра
