и ее соратницы помогают поддерживать порядок. Но отец меня не слушал.
— Они поклеп сами напишут. Человека лишать всего, на принудительные работы за границы города отправят. А эти твари все его имущество растащат по своим халупам.
— Пап, это моя сестра и твоя дочь. Давай… — Я не успел договорить. Отец махнул рукой и, обиженный, пошел к морю.
— Пап, постой! Я тут уеду на какое-то время, — крикнул я и добавил: — По делам! Ты за Черным пригляди, ладно!
— Присмотрю! Ты только не дай себя поймать! Живи! Только живи! — последние его слова меня смутили. Уточнить, кто меня должен поймать, я не успел. Как собственно и спросить, почему папа забросил разработку своего морехода. Ругань мамы и сестры стала громче. Они подходили к дверям. Общаться с ними мне не захотелось. Я нажал на гашетку и полетел прочь.
Уже за полночь я пришёл в ту ячейку, что мы с Элли когда-то занимали. Казалось, что в прошлой жизни. Я смотрел на знакомые вещи, на её вещи, и не верил, что моей Элли не стало всего несколько дней назад.
Мы так всё время торопились куда-то, что давно перестали замечать какие-то недоделки в ремонте или недостатки у вещей, которыми мы пользовались. Вот я не доклеил кусок покрытия на двери. Вот излив, с вечно подтекающей водой. Вот посуда с отбитыми краями. Вот накиданы брюки и кофты, которые не влезают в стандартный узел хранения.
Я подошёл к куче одежды и вытащил чёрную рабочую водолазку Эли, поднёс её к лицу и почувствовал запах любимой. На меня моментально накинулась невыносимая боль потери. Слёзы сами потекли из глаз. Я пытался их сдержать, но в конце концов разрыдался, уткнувшись лицом в мягкую ткань. Ноги ослабли, и я оказался на полу. Я не просто рыдал, я выл, стуча кулаком об пол. Чем дальше, тем громче и безнадежнее, пока в какой-то момент я не отключился.
День четвертый
Проснулся я уже под утро, на полу. Тело ныло от долгого лежания в неудобной позе. Я сел, скрестив ноги перед собой. Мысли на удивления стали очень чёткими. Я принял решение, что ночью взорву себя на площади. У меня есть порядка двадцати контейнеров. Этого хватит, чтобы разнести и скалу, и обелиск. Поставлю всё на таймер, чтобы от меня больше ничего не зависело, чтобы я не передумал в последний момент. Не знаю, что будет с миром Норы, но мой останется цел. Хоть я сейчас и не могу сказать, какой мир настоящий, я просто выбрал, что спасу тот, где я вырос.
Решимость переполняла меня. Я откинул лежак, вскрыл пол и начал доставать оружие. Моё внимание привлёк розовый листок.
Ему неоткуда было тут взяться. Ну кто сейчас пишет на бумаге, да ещё розовой? Я аккуратно его поднял и прочёл:
«Мой милый Гек, мне очень жаль, что я так по-детски себя повела. Всё думаю, что стоило тебе уступить. Мы были вместе только день, но мне так тебя не хватает.
Представляешь, я сходила в госпиталь. Не знаю, что заставило. И у меня подтвердили инфекцию лёгких, как у твоей Элли. Но не переживай, лекарства есть. Мне даже дали с запасом. Доктор, правда, настаивает на госпитализации, но мне нужно выполнить обязательства, так что здоровье потом.
Я ещё надеюсь, что ты прочтёшь моё послание и вернёшься за мной.
Твоя Нора».
Словно разряд тока прошёлся по моим позвонкам от головы до копчика; меня затрясло, я с трудом дышал. «Надо держаться, надо держаться. Я уже решил», — повторял я себе без перерыва. Примерно через час меня отпустило, и я сожрал всё, что было дома. Протоптал заметную дорожку на полу, но мне стало легче. Я нашёл старый блокнот и взялся писать ответ.
Я начинал много раз, но потом сминал и выкидывал лист за листом. В итоге я написал ответ на том же розовом клочке, так как другой бумаги уже не осталось.
«Милая моя Нора!
Мне стало известно, что, если не разорвать энергетический поток сейчас, твой мир погибнет. Я не могу этого допустить. Прости, если не вернусь. В моих мечтах ты всегда будешь идти мне навстречу по центральной аллее желто-фиолетовых деревьев, ведя за руки наших сына и дочь.
Гек».
Вот так я переобулся и начал спасать мир Норы. Мне стало противно от самого себя, от моей нерешительности. Я думал, что сильный. А оказалось, что обычный… Меня мучили вопросы, много вопросов. От заезженного: «За что это именно мне?» до: «А должен ли я быть героем?»
Не могу сказать, сколько прошло времени. Я сидел растерянный, разглядывая содержимое тайника, когда мой взгляд зацепился за небольшое пятно на дальней стенке схрона. Оно было небольшое, сантиметр на полтора. Я навел на него сканер, увеличил изображение и увидел знакомую эмблему из трех кругов. По спине пробежал холодок.
В дверь постучали. Моё тело напряглось. Так сейчас никто не делает, только если это мошенники или спецкорпус — они так ходят, чтобы соседи не слышали.
Я быстро все сгреб в тайник, вернул мебель на место и пошёл открывать.
Но на пороге стоял Никсон. Он был выбрит. Его седые с проплешиной волосы зачёсаны назад. Под левым глазом красовался фиолетовый фонарь. Сам он стоял в добротном лётном комбезе с эмблемой крейсера «Травертини». Я открыл дверь и жестом предложил войти.
Лжепрофессор зашёл и тут же начал мне рассказывать о своих новых идеях, мыслях и чувствах. Но я его грубо перебил и спросил, что у него за наряд?
— Так, крейсер вернулся. Один из этих, что…
— В курсе. И что?
— Ну парни с него захотели гульнуть, вот я променял часть своего глюканата на комбез.
— Хреновый глюконат у тебя, судя по твоему лицу, как только не убили.
— Я только лучшее беру!
Никсон пугливо осёкся, сообразив, что перед ним представитель закона. Помолчал, но, не увидев реакцию с моей стороны, продолжил:
— Это мама. Я ей рассказал про себя в том мире, что я РОГ создал. Но она мне не поверила, а это так, для профилактики.
— Женился бы ты на Люсь-Люсь, что ли.
— Не, она же это… Ну сам понимаешь.
— Говорят, из шлюх лучшие жёны.
Лже-профессор поморщился. А я стал терять терпение:
— Никсон, это всё?
— Нет. Я тут пришёл передать свои записи. Рог — это самое безобидное. Если я-тамошний ещё что придумаю, тебе нужно
