и заканчивается на валюте, – такую позицию в то время разделяли многие.
Таким образом, в 1990-х годах возникли именно те структурные проблемы, которые до сих пор обременяют ЕС: его механизмы согласования работают не так, как в нормальной демократии. Европейская «трилогия» из Европейской комиссии, совета и парламента – сложный комплекс. Трудно реализовать что-то политически, институты ЕС медлительны. Граждане почти ничего не знают о европейских решениях. Несмотря на самые лучшие намерения стать политическим союзом, ЕС уже на старте имеет дефицит демократии и недостаточную легитимность, и эти открытые институциональные раны до сих пор не залечены. Легитимность и суверенитет ЕС по сей день являются мучительными политическими вопросами, поскольку ключевая проблема так и остается прежней: кто в ЕС принимает решения?
Поэтому в 1990-х годах архитекторы политического союза продвигались постепенно – от договора к договору. Каждый шаг должен был сделать политический союз немного лучше. За Маастрихтским договором последовал Амстердамский договор 1997 года, который должен был уладить нерешенные вопросы ( left-overs) Маастрихта, прежде всего относительно принятия решений большинством голосов. Но как говорят, «великий европеец» Жан-Клод Юнкер тогда пошутил: в Амстердаме европейцы хотели нарисовать корову, но получилась коза. Другими словами, Амстердамский договор оказался ни плох ни хорош, он просто не дал того, что должен был. Был и позитив: больше прав для Европейского парламента, нормы европейского социального права и многое другое. Но базовые институциональные проблемы сохранились.
В 1990-е годы ЕС не захотел или не смог перейти тот Рубикон, который отделял его от федерации, от союзного государства, вследствие чего по сей день остается обремененным масштабной недееспособностью.
Углубление и расширение – единое целое
Волны расширения ЕС не помогали решению институциональных проблем. Первыми в 1995 году к ЕС присоединились Швеция, Финляндия и Австрия, причем уже тогда планировалось большое расширение ЕС на восток на двенадцать стран.
В те годы расширение ЕС было похоже на попытку приготовить майонез, которая всегда неудачна, если слишком быстро добавить очень много растительного масла. Амстердамский договор 1997 года должен был стать институциональной реакцией на «северное расширение», но федеративный прорыв снова не удался. Едва высохли чернила на этом документе, как ЕС уже устремился к своему следующему договору, договору в Ницце 2000 года, который должен был утвердить институциональные преобразования, подготавливавшие объявленное на 2004 год расширение ЕС на восток: относительный вес голосов [при голосовании в Совете ЕС], европейский бюджет, аграрная политика, распределение еврокомиссаров по ведомствам, – всё это, когда-то рассчитанное на шесть, а теперь уже на пятнадцать членов ЕС, надо было приспособить к 27 странам-членам. Некоторые решения были приняты уже в Ницце, например таким крупным государствам-членам, как Франция и Германия, пришлось сократить количество своих комиссаров ЕС с прежних двух до одного. Также удалась крупная реформа европейской аграрной политики, что высвободило средства для расширения ЕС на восток. С другой стороны, в Ницце получил первую трещину немецко-французский тандем, потому что Берлин теперь настаивал на том, чтобы при оценке весомости голосов учитывалось население Германии, достигшее после воссоединения 80 миллионов человек, – то есть чтобы отныне при голосованиях учитывалось различие между Германией и Францией. Это привело к нарушению институциональной симметрии между Германией и Францией в ЕС, выступавшей основой тандемной функции двух этих государств. Для Франции – страшный сон. Не прошло и десяти лет после Маастрихта, как конструкции политического союза вовсю заскрипели.
Из всех областей политики наиболее значительный прогресс наблюдался с евро. Обменные курсы были зафиксированы в 1999 году, в совет Европейского центрального банка вошли по одному директору от каждой страны. Таким образом, только валютный союз демонстрировал в принятии решений федеративные структуры, но возникла и масса проблем: у евро не было оптимальной валютной зоны, без общей фискальной политики евро словно стоял на одной ноге, в Европе была невозможна координация валютно-финансовой политики, не удавалось встроить евро в политические структуры, направленность евро исключительно на поддержание стабильности беспокоила все страны, кроме Германии, европейский социальный союз, этот любимый проект Жака Делора 1989-го, всё еще откладывался и десять лет спустя. Когда в 2002 году евро наконец попал в карманы большинства европейских граждан, политическая Европа уже обессилела, так толком и не начавшись. Появилось ощущение, что долго так продолжаться не может, во всяком случае успешно. Но еще до того, как в 2004 году восточные европейцы залезли под европейское одеяло, ЕС все-таки решился, возможно, в последнем порыве величия, двинуться в сторону Европейской конституции, которая раз и навсегда решила бы институциональные проблемы и свела бы воедино процессы расширения и углубления ЕС. Соответствующая декларация была принята в 2001 году в бельгийском Лакене.
США можно простить то, что они никогда не хотели принимать во внимание политический процесс объединения Европы. Эта часть европейской интеграции с 1989 года даже не становилась трансатлантическим яблоком раздора, за исключением, возможно, поля европейской политики безопасности.31 Скорее, следует констатировать, что США тогда, вполне разумно, этим не заинтересовались, и вместе с тем признать, что без американской «балансирующей силы» европейские государства зачастую не могли договориться друг с другом. В этом отношении США всегда оказывались для Европы и проклятием, и благословением одновременно.
Так что в новом тысячелетии европейцы начали жить на два дома, оба шаткие и недостроенные!
Laurent Gaudé/Roland Auze. – L’Europe. Banquet des Peuples
Ce que nous partageons, c’est d’avoir traversé le feu, d’avoir été, chacun, bourreau et victime, jeunesse bâil onnée et mains couvertes de sang. Ce que nous partageons, c’est d’être inquiet. Nous savons ce que l’homme peut faire à l’homme, nous connaissons l’abîme, nous avons été avalés par sa profondeur. L’Europe est né là, de ces ruines que l’on a voulu transformer en projet. De ces douleurs que l’on a voulu panser avec la paix. Ce qui nous lie, c’est d’être un peuple angoissé, qui sait l’ombre qui est en lui. L’Europe, c’est une géographie qui veut devenir une philosophie.
Un passé qui veut devenir boussole. Un territoire de 500 millions d’habitants, qui a décidé d’abolir la peine de mort, de défendre les libertés individuelles, de proclamer le droit d’aimer qui nous voulons, d’être souverain en nous-mêmes, libre de croire ou de ne pas croire aucun Dieu unique en Europe, aucun panthéon devant lequel s’agenouiller.
Le territoire est et vaste et doit le rester. Nous sommes le continent Babel étrange et compliqué qui ne tient que dans cet équilibre subtil entre l’indépendance et la fraternité, la liberté et l’unité.
Лоран Годе/Ролан Озе – Европа. Пир
