1989‑го также и на Востоке.
После многотрудных усилий по восстановлению, приложенных после 1945 года, в Европе, прежде всего, стремились к гражданской цивильности (Zivilität)1. Европа мыслилась и понималась европейцами как мирный проект. Немецко-французская дружба рассматривалась как модель постепенного снятия всех линий разделения на континенте, и ее основные принципы предполагалось после 1989-го распространить и на европейский восток.2 Об этом свидетельствует декларация, подписанная совместно федеральным канцлером Гельмутом Колем и советским генеральным секретарем Михаилом Горбачёвым 13 июня 1989 года. В сущности, каждая фраза этого заявления свидетельствует о желании этих государственных деятелей того времени повторить достижение по примирению и германо-французской дружбе уже применительно к Германии и Советскому Союзу. В этом документе записано: «Европа, больше всего пострадавшая от двух мировых войн, должна дать миру пример прочного мира, добрососедских отношений и конструктивного сотрудничества […]» Мы «считаем это своей первоочередной задачей […], опираться на исторически сложившиеся европейские традиции и тем самым способствовать преодолению разделения Европы».[3] Осуждалось стремление к военному превосходству и подчеркивалось, что безопасность может существовать только в неделимой форме.
Описывался будущий порядок безопасности, в котором через взаимный контроль гарантировалось бы, что все армии имеют только оборонительный, но не наступательный потенциал.
Возможность войны должна была быть фактически исключена. Институциональная переплетенность, экономическое сотрудничество и система договоров, структурно исключающих войну, – такова ведущая европейская идея с 1945 года!
Американское высокомерие
Но Соединенные Штаты смотрели на Европу 1989 года совсем по-другому. Им было безралично, объединится ли Европа, вернется ли континент к своим традициям или нет. Падение Стены и окончание холодной войны они рассматривали не в перспективе объединения Германии и Европы, а как победу своей империи над ее единственным равным конкурентом – Советским Союзом. Там, где европейцы мечтали о европейском единстве и преодолении войны, США прежде всего думали о последствиях падения Стены для политической власти. Почти одновременно с этим «падением» американо-японский философ Фрэнсис Фукуяма выдвинул тезис о «конце истории»: в будущем будет только одна цивилизационная модель, поскольку конкурирующая советская цивилизация теперь исчезла. Тем самым созданная США после Второй мировой войны либеральная культура, включая Голливуд и поп-культуру, становится-де единственной моделью высокоразвитой цивилизации для всего мира. Фукуяма провозгласил наступление мира, в котором больше не будет насущным вопрос конкуренции между идеологиями и общественными моделями. Вместо этого американская цивилизация обретет глобальное присутствие как неоспоримая манифестация современности и прогресса и предстанет как «естественный порядок».
Книга Фукуямы оказала огромное воздействие, но редко какая книга оказывалась настолько ошибочной. Тем не менее вера в нее была неколебимой: Запад полагал себя находящимся в конце истории4, отныне и навечно на стороне Добра . Высокомерный и миссионерствующий Запад5 собрался – не в первый раз в истории – предложить всем, как бесплатное пиво, некое, к тому же одномерное представление о демократии и либерализме западно-американского образца, если не сказать: навязать его всему миру. А то, что попутно одним махом окажутся сданы в архив и исконно конкурирующие концепты политического взаимодействия, произведенные европейской историей идей и внутренне переплетенные с европейскими представлениями о единстве, – такие как солидарность, связность (Kohäsion), общее благо, международное право, дипломатия, кооперативность, республика, христианское социальное учение, социал-демократия или даже социализм и коммунизм, – это станет очевидным лишь через пару десятилетий и политически сильно навредит, прежде всего, Европе.
США как «мировой полицейский»
Насколько по-разному интерпретировалось падение Стены в США и Европе показывает ставшая знаменитой статья американского политолога Чарльза Краутхаммера «Однополярный момент», опубликованная в журнале Foreign Affairs.6 Краутхаммер пишет в ней, что в обозримом будущем США будут единственной властью на всем земном шаре. А остальным государствам не остается ничего иного, как признать притязание США на лидерство.
Эссе Краутхаммера репрезентативно для образа мысли, который желал отвести Соединенным Штатам после холодной войны роль «глобального полицейского». На место Устава ООН с пятью постоянными членами Совета Безопасности ООН, обладающими правом вето и тем самым, из-за разногласий между собой, непрямым образом гарантирующими право на невмешательство во внутренние дела других государств, должен был прийти порядок, определяемый, прежде всего, США и их ближайшими союзниками. Это возглавляемое США международное сообщество, в основном западных государств, должно было в будущем получить возможность независимо от Совета Безопасности ООН действовать против стран, которые Краутхаммер называет «Weapon States» («вооруженные государства»). Под ними он понимал государства, приобретающие оружие массового поражения, включая системы доставки, позднее названные «государства-изгои». Однако эта проектируемая Краутхаммером роль США как «мирового полицейского» противоречила европейской традиции Вестфальского мира 1648 года. С того времени право на «невмешательство во внутренние дела страны» являлось краеугольным камнем международного права. Оно должно было предотвратить развязывание опосредованных войн (как, например, той же 30-летней войны 1618–1648 годов), поскольку затем их, вследствие вовлечения интересов слишком многих сторон, почти невозможно умиротворить. Замысел Краутхаммера был нацелен на устранение из международного права именно этого предохранительного механизма – со всеми вытекающими последствиями, вплоть до сегодняшней войны на Украине.
Примерно через десятилетие после статьи Краутхаммера право на невмешательство было фактически удалено из международного права через ряд инициированных США прецедентов (война в Югославии 1999-го, война в Афганистане 2001-го, война в Ираке 2003-го) и переинтерпретировано в «Обязанность защищать» («Responsibility to Protect»). Таким образом на место Устава ООН пришел «основанный на правилах порядок Запада»: международное право во имя Добра, которое толкуется США в одностороннем порядке.7
Европа планирует политический союз, США планируют следующую войну Итак, Фукуяма и Краутхаммер интерпретировали конец Советского Союза как победу в холодной войне. Когда 26 декабря 1991 года Советский Союз окончательно распался и красный флаг над Кремлем был спущен, внутри «вашингтонского кольца» и в университетах Лиги плюща инстинктивно согласились с ними. И уже 18 февраля [1992], то есть менее чем через два месяца после распада Советского Союза, Пол Вулфовиц, тогдашний государственный секретарь по политическим вопросам в Пентагоне, в проекте «Руководство по оборонному планированию на 1994–1999 годы» («Defense Planning Guidance 1994–99») прописывает новое определение американской внешней политики.8 Предложенное им новое определение позже стало известно как доктрина Вулфовица: «Наша первая задача, – формулируется там, – состоит в том, чтобы не допустить повторного появления нового соперника, будь то на территории бывшего Советского Союза, либо где-либо еще, который стал бы угрозой такого же порядка, как былой Советский Союз». Мы стремимся, продолжает Вулфовиц, «предотвратить доминирование любой враждебной державы в каком-либо регионе, ресурсы которого под консолидированным контролем могут оказаться достаточными для осуществления глобальной власти».9
Здесь уже вполне предъявлены основные черты американского взгляда на мир после холодной войны. Другими словами, через восемь недель после
