Политики всех мастей во всех странах ЕС давно уже сбросили это дело со счетов. Будь то АдГ, Марин Ле Пен или австрийская партия свободы (FPÖ) – все они уже давно отде-лывают
фантомную Европу, технократически застывший ЕС, не иначе как молотом и зубилом. Некрологи ЕС уже написа-ны19 – но никто особо не скорбит. Манифестации «Пульс Европы» – помните их? – давно пропали с улиц.
Европейские граждане пребывают в безграмотности относительно истории. Повсюду царит колоссальное забвение истории. Ever closer Union, «всё более тесный союз», – о чем это сегодня? Жак Делор, Гельмут Коль и Франсуа Миттеран – все они в прошлом, tempi passati; их тогдашние амбиции и планы относительно ЕС ныне – лишь мечты и накипь былого. Однако тоска по другой Европе, устремленность к миру, кооперативному сотрудничеству, европейской солидарности, устремленность к изначальной идее Европы по ту сторону национализма – эта идея для многих по-прежнему несокрушима. Вместе с тем становится всё более очевидным, что ЕС больше не соответствует этому стремлению! Континентальный, федеративный мирный порядок, этот второй крупный европейский проект 1989-го, постигла та же судьба, хотя приложенные к нему усилия были столь же велики. Предполагалось, что уже в ноябре 1990 года европейские вехи будут проставлены по-новому. В Парижской хартии для новой Европы формулируется призыв к СБСЕ, Со-вещанию по безопасности и сотрудничеству в Европе, глав-ному совещательному механизму политики разрядки, внести регулирующий вклад в свершение происходящих в Европе исторических перемен и в преодоление новых вызовов безопасности в эпоху после окончания холодной войны. Первым выражением этого стал Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ) 1991 года.*
Но и эти усилия не получили последовательного про-должения за последние тридцать лет. И сегодня мы сидим на руинах былой европейской восточной политики. Давно отправились в шреддер сошедшие на нет еще в 1990-х идеи того же Бруно Крайского, как и Улофа Пальме, Герберта Ве-нера, Эгона Бара или Вилли Брандта. Как мы покажем в этом эссе, российско-американская распря за Европу началась еще в 90-х годах. Уже тогда у США были другие представления относительно Europe whole and free, нежели у многих в Европе. После расширения ЕС на восток в 2004 году баланс сил между Восточной и Западной Европой нарушился. Конкурирующие европейские культуры памяти боролись за внешне-политическую ориентацию ЕС. Европа больше не мыслилась «континентально», но лишь как «западная». L‘Europe est russo-americain, «Европа одновременно и американская, и русская», – поет Дамьен Саез в своей пес-не Mon Européenne («Моя Европа»), своего рода лирическом посвящении европейскому континенту.
* «Парижская хартия» была принята на саммите глав государств и правительств государств – участников СБСЕ в Париже (19–21.11.1990) – https://www.osce.org/ru/mc/39520; договор ДОВСЕ окончательно вступил в действие в ноябре 1992 г. – Прим. перев.
Однако «проклятие Советского Союза», «ужасы Сталина» и «ГУЛАГ» Александра Солженицына легли тенью на восток Европы, все контексты и достижения Советского Союза отрицались. Западный кредит доверия в 1980-х и 1990-х годах в отношении перестроечной России, дух «гласности», питавшие восточную политику Запада, не нашли благодатной почвы на европейском востоке – да ему бы и не позволили ее найти. США обладали культурной гегемонией над Европой и щедро финансировали европейскую безопасность. В поворотный момент 1989-го блеск этого западно-атлантического лака и определил притягатель-ность США для Восточной Европы. Взгляду восточных европейцев на Россию, потрясаемую тогда трансформационны-ми процессами, открывалась сплошная пустошь, вдобавок отягощаемая ужасными воспоминаниями о советском гне-те, но и принуждением подстраиваться под Запад. Импульс к отстаиванию своих собственных европейских интересов в отношениях с арабским миром и Россией, еще ощутимый при Герхарде Шрёдере и Жаке Шираке, после расширения ЕС на восток в 2004 году окончательно угас и на Западе.
При Ангеле Меркель в Германии и Николя Саркози и, далее, Франсуа Олланде во Франции внешняя политика европейского тандема постепенно стала выправляться по миро-воззрению США, согласно которому после падения [Берлинской] стены мир стал однополярным. В Вашингтоне считали, что отныне уже нет реальной нужды в классической дипло-матии, основанной на взаимном учете интересов и ком-промиссах между разными государствами и культурами.
К тому же самое позднее с кампании продавливания начала переговоров о вступлении Турции в ЕС в 2004 году, США всё более бесцеремонно влезали во внутренние дела ЕС20 – как экономически, так и геостратегически. Подходы политики разрядки – европейские уроки двух мировых войн – были отброшены. На смену им пришло неоконсервативное разделение мира на «друзей» и «врагов», «демократию» и «дикта-туру», «добро» и «зло», а также радикальное американское «продвижение демократии» ( democracy promotion) и «госу-дарственное строительство» ( state building) на Ближнем Востоке – конечно, «во имя добра». Проект «За новый американский век» ( Project for the New American Century), влия-тельный аналитический центр в Вашингтоне, руководимый публицистом Робертом Каганом, крепко держал в своих руках прерогативу на интеллектуальное толкование геостра-тегических решений по Европе: именно туда стекались в начале нулевых новые элиты из New Europe, то есть Восточной Европы. До этого Роберт Каган заявил, что европейцы – с Венеры, а США – с Марса.21 И что у европейской Венеры, мол, нет других шансов, кроме как служить американскому Марсу – даже через десять лет после 1989-го. Эмансипиро-ванная Европа? В этом нет нужды…
Эта скрытая угроза – своего рода американский свисток « к ноге! » – была необходима, поскольку на рубеже тысячелетий построение кооперативного мирного порядка между Европой и Россией начало приносить первые плоды. Например, в Германии последовательно росли симпатии к России, тогда как симпатии к США и атлантизму параллельно уменьшались.
Американские «мирные дивиденды», накопленные за период холодной войны, иссякли. Война в Ираке оставила свой след. По результатам проведенных в 2004 году опросов, поддержка атлантической ориентации составляла в Германии лишь 53%, в Польше 47%, а во Франции даже 41%.22 Standing ovations Путину в бундестаге 25 сентября 2001 года, тогда как американцы немногим позже [в марте 2003 г.] вторглись в Ирак. Кто теперь «добрый», а кто «злой» – в общественном восприятии всё менялось местами. И это не могло понравиться США: вновь привязать к себе Европу и подорвать политическое освобо-ждение Европы стало американской стратегией. В красивой упаковке, конечно: If only the US and Europe work together, the world is a better place [«если только США и Европа будут работать вместе, мир станет лучше»], – но всё более пропитано евро-американской конкуренцией. Хотите ЕС, расширенный странами европейского востока, с евро в качестве новой мировой валюты, объединенный вокруг европейской конституции, да еще находящийся в хороших отношениях с Россией и на пути к кооперативному
