Ахмедабада или хлопок из Бхаруча. Документы у меня на фирму, никто не придерётся.
Молла-джи кивнул.
— Хорошо. Людей задействовано минимум. Ты, я, Сайед, Ахмед, Риаз, Аббас и Касим из Донгри. Они с детства вместе росли, молчат, как рыбы. Никаких лишних. И никаких записей. Всё надо держать в голове.
Они помолчали. Ветер прошелестел листьями, с ветки упало спелое манго и покатилось по земле. Рафик подбежал, подобрал его и улыбнулся.
Карим продолжил:
— А что из Кабула известно?
— Король Захир Шах молодой, но дядя его, Хашим-хан, дело знает твёрдо. Уже подписали все бумаги с Советами. Дороги будут строить советские инженеры — через Саланг и через Шибар. Летом начнут, к зиме первая уже будет готова для десятитонных грузовиков. Училище открывают — сначала обучать будут в Ташкенте, потом попозже начнут учить прямо в Кабуле. Через два года у афганцев будет настоящая армия, не те восемьдесят тысяч с берданками и ли-энфилдами девяностых годов.
— А племена?
— Племена уже готовы. Как только увидят, что у афганцев появились танки и пушки, сразу поднимутся. Двадцать тысяч винтовок мы им отдельно передадим. Вазиристан, Белуджистан, Моманд, Мехсуд, Махсуд, вся линия Дюранда загорится одним факелом. Британцам придётся держать там не двадцать тысяч штыков, а все сто пятьдесят — сто восемьдесят тысяч. И в Пешаваре, и в Кветте, и в Кохате, и в Банну, и в Танке, и в Дера-Исмаил-Хане. А это значит, что здесь, в Мумбае, в Калькутте, в Лахоре, в Дели солдат станет меньше.
Карим тихо усмехнулся:
— Давно пора. Столько лет они сидят у нас на шее. Пора и нам зубы показать.
Молла-джи кивнул.
— Пора. И не только нам. В Лахоре уже собирают добровольцев. Говорят, если Джинна-сахиб даст слово, то за неделю сорок тысяч пойдут через перевалы. В Калькутте товарищи из Коммунистической партии уже связь наладили с профсоюзами на джутовых, чайных и угольных фабриках. Как только винтовки придут — сразу начнётся большая забастовка. На месяц-два они парализуют порт и железную дорогу. В Мадрасе тоже люди есть — в Мадуре, в Тричинополи, в Коимбаторе. В Хайдарабаде Низам уже тайно встречается с нашими. А в Пенджабе сикхи из Акали Дал говорят открыто: «Если мусульмане встанут — мы будем рядом, плечом к плечу».
Они пили чай с миндалём и фисташками, который Рафик принёс без их просьбы, от себя. За соседними столами разговоры стихли — люди уже расходились. Остались только они да пожилой парс, который всё ещё читал газету при свете лампочки.
Карим спросил:
— А когда точно ждать первую партию здесь, в Мумбае?
— Первая партия — тысяча двести стволов — должна прийти в Мумбай в начале июня. Остальное — до конца июля. Потом начнём раздавать по мечетям, по рабочим кварталам, по деревням в Конкане и Декане. По пять — десять винтовок на район, не больше. Чтобы не вспугнуть. А инструкторы будут. Пятеро уже находятся в Пешаваре и ждут. Афганцы их примут как своих, потом переправят сюда под видом торговцев коврами или сухофруктами.
Они посидели ещё почти час. Уже совсем стемнело. Зажглись жёлтые лампочки под навесом. Рафик начал убирать столы, складывая стаканы в большой таз.
Карим встал, положил на стол десять анн.
— Пора. Завтра с утра надо быть в конторе, потом к матери в Донгри.
Молла-джи тоже поднялся.
— И мне пора. В лавке заказ из Лахора пришёл — четыреста экземпляров «Пакистан-нама» Джинны и двести «Теперь или никогда» Чаудхури Рахмат Али. Надо спрятать получше.
Они пожали друг другу руки и вышли на улицу.
Ночь окончательно вступила в свои права. Над Мумбаем висела огромная луна, отражаясь в водах Аравийского моря. На Чоупатти ещё горели костры, и доносились звуки тамтамов, смеха и песен. В порту разгружали очередной пароход из Карачи. А в узких переулках только редкие фонари освещали путь ночным прохожим.
А далеко на севере, за перевалами Гиндукуша, под холодными звёздами медленно двигался караван. Сто тридцать мулов и двадцать верблюдов. Погонщики в чалмах и шерстяных жилетах шли рядом, изредка покрикивая на животных. Дорога была трудной, но они знали: то, что они везут, изменит историю.
Глава 5
Подполковник Фабрицио Сальвиати просыпался всегда в 5:15, даже если очень поздно лёг, что бывало довольно часто. Будильник «Junghans» щёлкал ровно один раз — и этого хватало, чтобы он проснулся. Фабрицио Сальвиати открывал глаза в полной темноте спальни на холме Сидамо Кутур и минуту лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине, которая никогда не была полной. Где-то внизу, за эвкалиптовой рощей, лаяли собаки итальянских поселенцев, ещё дальше, в абиссинском квартале, блеяли козы, над всем этим висел низкий гул генератора электростанции на реке Аваш, а иногда доносился отдалённый крик гиены. Но в самом доме по утрам было тихо: прислуга-абиссинка Фанта уходила в шесть вечера, закрывала ставни и оставляла ужин под салфеткой. Он ел один, потом мыл тарелку, ставил её на сушилку и шёл в кабинет, где до ночи перечитывал донесения.
Жена и дочери остались в Генуе. Последнее письмо пришло три недели назад; жена писала: «Девочки спрашивают, когда папа приедет. Я уже не знаю, что им отвечать». Он ответил открыткой из нескольких слов: «Скоро. Целую всех». И поставил точку. С тех пор — ни строчки.
В 5:20 он вставал, босые ступни ощущали холод глиняного пола, и шёл в ванную. Включал тусклую лампочку над зеркалом и долго смотрел на своё отражение. Ему был только сорок один год, а выглядел он уже на все пятьдесят пять. Глаза ввалились, щёки впали, виски стали совсем седыми. Он брал опасную бритву «Dovo Solingen», точил её на старом ремне, намыливал щёки жёсткой щёткой и брился. Вода в баке на крыше ещё не нагрелась, поэтому щёки жгло холодом, и маленькие порезы кровоточили дольше обычного. Он вытирал кровь и думал одно и то же: «Сегодня я напишу шифровку в Рим». Потом: «Нет, не сегодня». Потом: «Тогда завтра». И так по кругу.
Он надевал белоснежную тропическую рубашку, брюки цвета хаки, ремень с пряжкой в виде орла, кобуру с «Beretta М1934». Пистолет проверял каждое утро.
В 5:50 у ворот уже стоял «Fiat 508 Balilla» с табличкой SIM-17. Водитель-эритреец Асфау открывал дверцу молча, как всегда. Они спускались по серпантину мимо новых итальянских ферм: это были белые домики с красными крышами, где росли виноградники и оливковые рощи, дети в чёрных фартуках бежали в школу, жёны
