одни. До завтра, господин президент.
— До завтра, господин премьер-министр. Благодарю вас.
Мосцицкий аккуратно положил трубку и повернулся к Рыдз-Смиглы.
— Он позвонит Герингу сегодня же. Завтра утром будет нота и, возможно, что-то большее. Обещал перезвонить мне лично до конца дня завтра, сразу после разговора с рейхсмаршалом. Говорит, что созывает узкий военный кабинет и ускорит выдачу обещанного кредита.
Рыдз-Смиглы встал и взял фуражку.
— Это уже больше, чем мы имели вчера, господин президент.
Мосцицкий кивнул, подошёл к окну и посмотрел вниз, где по площади проезжал открытый «фиат» с офицерами.
— Больше, пан маршал. Но хватит ли этого — покажет только время.
Рыдз-Смиглы кивнул и вышел, а Мосцицкий, оставшись один, думал, что если Британия не поможет, то у него остаётся совсем мало времени.
Глава 4
Самый ранний час в Мумбае всегда принадлежал женщинам и птицам. В три тридцать, когда даже самые запоздалые пьяницы уже спали в канавах у вокзала Виктория, в квартале Донгри женщины в выцветших сари спускались по узким лестницам, неся на головах медные кувшины и глиняные горшки. Вода из общего крана текла тонкой струёй, и очередь тянулась до самого угла. Они переговаривались шёпотом, чтобы не разбудить спящих детей: о ценах, о том, что старший сын соседки наконец нашёл место в типографии, о том, что в мечети опять собирают на Хилал-и-Ахмар.
В четыре пятнадцать над крышами пролетела первая стая ворон. Они каркали хрипло, перелетали с карниза на карниз, стучали когтями по ржавому железу. За ними потянулись голуби, потом майны с жёлтыми клювами, потом маленькие зелёные попугайчики, которые гнездились на пальмах у Грант-роуд.
В четыре сорок пять молочники из Матхурского квартала уже шли по переулкам с бидонами на головах. Их босые ноги шлёпали по лужам, оставшихся после ночного полива улиц. «Ду-удх! Свежий ду-удх!» — тянули они протяжно, и эхо отражалось от стен домов, построенных ещё при португальцах.
В пять часов муэдзин с минарета мечети Джама Масджид поднялся по узкой винтовой лестнице и начал утренний азан. Голос был слегка хрипловат, но очень сильный и мелодичный. Он плыл над крышами, проникал в открытые окна и будил спящих. В ответ из мечети Мохаммеди, из мечети Минера, из мечети Заккария подхватили другие голоса, и на несколько минут весь мусульманский Мумбай превратился в огромный хор. Люди вставали, умывались ледяной водой из кувшинов, стелили коврики и поворачивались лицом к Мекке.
В индуистских домах женщины зажигали лампадки перед маленькими алтарями из дерева и латуни. Запах сандаловых палочек и ладана поднимался вверх и смешивался с ароматом свежеиспечённых чапати и пури. В парсийских домах старики в белых дхоти читали утренние молитвы перед огнём, который никогда не гас в домашних храмах огня.
К пяти тридцати улицы уже наполнились движением. По Грант-роуд потянулись первые трамваи, ещё почти пустые; красные вагоны с жёлтой полосой скрипели на поворотах. Кондукторы в хаки зевали, проверяли билеты у редких пассажиров — ночных рабочих с фабрик, пекарей, уборщиков. Велосипедисты в белых рубашках и узких брюках звенели звонками, рикши бежали босиком. Коровы, как всегда, шли посреди дороги, и движение замирало, пока священные животные не соизволяли свернуть в сторону.
На Кроуфорд-маркете уже кипела жизнь. Торговцы расстилали на тротуарах циновки и раскладывали товар. Горы манго разных сортов: зелёные, ещё твёрдые альфонсо, жёлтые, как масло, пайри, красноватые тотапури, мелкие дашери, огромные лангры. Связки бананов, только что привезённых из деревень за Тхане. Корзины с кокосами, аккуратно сложенными пирамидами. Мешки с красным чили, куркумой, зирой, корицей, кардамоном, гвоздикой, чёрным перцем. Мальчишки-подмастерья носили вёдра с водой и поливали мостовую, чтобы пыль не поднималась.
Женщины в ярких хлопковых сари, с корзинами на головах, уже выбирали овощи. Они щупали помидоры, нюхали кинзу, торговались из-за каждой анны. «Восемь анна кило!» — кричал торговец. «Шесть!» — отвечала женщина. «Семь с половиной, и то только потому, что ты моя постоянная покупательница!» — уступал он. Старик-парс в белоснежном дхоти и чёрной бархатной шапочке продавал гранаты и финики из Персидского залива. Он аккуратно разрезал один гранат ножом, показывал рубиновые зёрна; сок капал на белую ткань, оставляя тёмные пятна. «Только что с дерева, бибихан! Сладкие, как мёд из Кашмира!»
По Фаунтен-роуд шли служащие в европейских костюмах, с зонтами от солнца и свёртками с завтраком — лепёшки с картофелем и горохом, завёрнутые в банановый лист. У ворот рынка мальчишки лет десяти предлагали прохожим леденцы на палочках, пачки сигарет «Scissors» и «Passing Show», свежие газеты «Times of India», «Bombay Chronicle», «Bombay Samachar» и «Kaisar-i-Hind» на урду. Женщина в синем сари жарила на огромной сковороде пав-бхаджи, и запах жареного масла, лука, чеснока и специй разносился на всю улицу, заставляя прохожих останавливаться и покупать порцию в бумажном кулечке за две анны.
К семи часам солнце поднялось высоко и стало немилосердно палить. Асфальт начал размягчаться, и подошвы оставляли на нём чёткие следы. Люди прятались в тень, под навесы из пальмовых листьев и мешковины. Даже собаки забрались под телеги и лежали, высунув языки. Только в порту работа не прекращалась: краны поднимали ящики с чаем из Ассама, хлопком из Беррара, джутом из Бенгалии, марганцевой рудой из Центральных провинций. Матросы в тельняшках таскали канаты; оттуда тянуло запахом смолы, рыбы и пота тысяч людей.
К двенадцати часам движение почти замерло. Улицы опустели, ставни закрылись, только редкие рикши ещё катались в поисках пассажиров. В домах женщины готовили обед: запахи жареного лука, чеснока, зиры, кориандра, тамаринда, имбиря, шафрана поднимались вверх и висели в воздухе. Дети спали на циновках в комнатах. Мужчины дремали в гамаках, подвешенных между стенами узких двориков. Даже мухи летали лениво, будто утопая в раскалённом воздухе.
Но к шести часам город снова оживал. Солнце клонилось к западу, тени удлинялись, и с моря потянул лёгкий бриз. Люди выходили из домов, открывали лавки, поливали цветы в горшках на балконах — красные гибискусы, жёлтые канны, белые жасмины. На Чоупатти уже собирались первые семьи: расстилали на песке коврики и старые одеяла, покупали у разносчиков пани-пури, бхел-пури, сев-пури, жареные початки кукурузы, посыпанные красным перцем и лимонным соком, сахарный тростник, который продавцы давили прямо на месте в маленьких прессах. Дети бегали босиком по мокрому песку, кричали, смеялись, плескались в воде, оставляя на песке тысячи маленьких следов.
Именно в этот час, когда дневная жара наконец отступила, а вечерняя прохлада только начинала проникать в переулки, в кафе «Нур» было особенно людно.
Кафе пряталось в
