Ямада-сан. Многие на вашем месте промолчали бы. Или просто спрятались. А вы пришли сюда. Это говорит о многом. Вы настоящий патриот. Вы думаете не о себе, а о будущем страны. И я рад, что у Японии есть такие люди, как вы. Вы для меня не просто один из журналистов. Вы мой друг. И я это говорю вам, полностью отдавая отчёт своим словам.
Он снова встал, подошёл к Кэндзи и протянул руку. На этот раз не просто для рукопожатия — он положил вторую руку сверху и сжал крепко.
— Спасибо вам. От всего сердца.
В этот момент дверь открылась. Вошли двое: высокий полковник в форме и майор в штатском костюме. Накамура отпустил руку Кэндзи и повернулся к ним.
— Полковник Хасимото, майор Фукуда. Вот адрес и телефон. Полковник Исикава, казармы Итигая. Немедленно привезите его сюда. Тихо, без шума, ничего не объясняя его руководству. И привезите его брата, учителя. К обоим следует проявить уважение и обходиться как с дорогими гостями.
Офицеры поклонились и вышли.
Накамура вернулся к Кэндзи.
— Всё будет сделано быстро и аккуратно. Через два-три часа я уже буду знать имена заговорщиков. А к вечеру, надеюсь, все они будут под арестом. Хочу, чтобы всё прошло без лишнего шума. И без крови, если получится.
Кэндзи встал.
— Я могу идти?
— Конечно. Машина отвезёт вас обратно. И ещё раз — спасибо. Если вам когда-нибудь что-то понадобится — звоните прямо мне. В любое время дня и ночи.
Они вышли в коридор. Тот же сопровождающий ждал Кэндзи у лифта. Они спустились вниз. Дождь уже почти кончился, только капли падали с крыши. Машина стояла у подъезда. Кэндзи сел, дверца закрылась, и они поехали.
По дороге он смотрел в окно. Город жил обычной жизнью: школьники бежали под зонтами, торговцы открывали ставни, трамваи звенели на поворотах. Ничего не изменилось. И в то же время всё уже было по-другому.
Машина остановилась у редакции в десять двадцать семь. Кэндзи вышел, кивнул сопровождающему и поднялся по лестнице. Такада встретил его в коридоре с круглыми глазами.
— Ямада-сан… всё в порядке?
— Всё в порядке, — коротко ответил Кэндзи и прошёл в кабинет.
Он закрыл дверь, сел за стол, закурил и долго смотрел на телефон.
Он сделал то, что должен был сделать. Он спас Накамуре жизнь. Но до конца он так и не поверил ему. Не поверил, что обещания обойтись без крови будут выполнены. Не поверил, что через год, через два, через пять лет кто-нибудь не вспомнит эту записку, этот разговор, это утро. Не поверил, что слова «вы мой друг» защитят его, если завтра ветер переменится.
Он знал, что спаситель сегодня может стать неудобным свидетелем завтра.
Он затушил сигарету, встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Дождь окончательно кончился. Над Токио проглянуло солнце. Где-то там, за высокими заборами и каменными стенами, уже искали заговорщиков. А здесь, в редакции, линотипы скоро застучат снова.
Кэндзи вернулся за стол, открыл ящик, достал чистый лист бумаги и начал писать передовицу для завтрашнего номера. Он писал долго, аккуратно подбирая каждую фразу. Потом подписал полосу и отдал в набор.
Глава 3
Нанкин, 16 апреля 1937 года.
В президентской резиденции было прохладно: толстые стены старого дворца препятствовали жаре. Вентиляторы под потолком медленно вращали лопасти, гоняя воздух от окна к окну. На широком балконе второго этажа стояли два охранника в белых перчатках, не шевелясь, будто статуи. Внизу, на подъездной аллее, выстроились чёрные «бьюики» и «паккарды» с правительственными номерами, в которых шофёры в серых кепках дремали, прислонившись к дверцам, ожидая хозяев.
Кабинет Чан Кайши занимал весь юго-восточный угол здания. Высокие окна выходили на Янцзы: река была широкой, мутно-жёлтой, с множеством джонок под парусами из бамбуковых циновок и несколькими пароходами, поднимающими дым к самому небу. На дальнем берегу виднелись крыши Пукэу, где до сих пор развевались японские флаги на консульстве и на казармах добровольческого корпуса. Скоро, подумал Чан, их снимут.
На столе у него был обычный рабочий беспорядок: карта северо-восточных провинций, приколотая канцелярскими кнопками, стопки жёлтых телеграфных бланков, несколько фотографий в серебряных рамках — мадам Чан в 1931 году, сын Цзян Вэйго в форме военной академии Вампоа, сам Чан с Сунь Ятсеном в 1924-м. Рядом стояла пепельница из нефрита, полная окурков «Camel», пачка которых лежала тут же, присланная из Шанхая через американского корреспондента «Chicago Tribune». Телефонный аппарат — чёрный, тяжёлый, с длинным шнуром — стоял на отдельной тумбочке, потому что основной стол был всегда завален.
Адъютант майор Лю вошёл без стука — это был знак, что линия готова.
— Господин президент Соединённых Штатов на линии. Прямое соединение через Шанхай — Сан-Франциско — Вашингтон. Помех почти нет.
Чан Кайши кивнул, отодвинул бумаги и взял трубку.
— Господин президент? — сказал он по-английски.
— Генерал! — голос Рузвельта донёсся так ясно, будто он звонил из соседнего района. — Как дела в Нанкине? Не слишком жарко?
— Сегодня терпимо. Река даёт прохладу. Спасибо, что нашли время и позвонили.
— Время для вас я всегда найду. У меня хорошие новости, и я хотел, чтобы вы услышали их первым, без посредников. Две недели назад я провёл четыре дня с генералом Накамурой. Теперь он премьер-министр Японии, как вы знаете. Мы говорили обо всём: о Маньчжурии, о Шанхае, о будущем Азии. И мы пришли к соглашению. К очень важному соглашению.
Чан Кайши молча слушал, глядя на карту. Красным карандашом были обведены Ляонин, Гирин, Хэйлунцзян — три провинции, потерянные шесть лет назад.
— Япония выводит все свои войска из Маньчжурии, — продолжал Рузвельт. — К концу 1937 года. Маньчжоу-го будет расформировано. Эти территории вернутся под юрисдикцию вашего правительства. Полностью. Без всяких «автономий» и «совместных администраций». Накамура подписал меморандум. Я тоже. Документ уже лежит в сейфе Госдепартамента.
Чан медленно положил карандаш, которым только что водил по карте.
— Это… историческое сообщение, господин президент.
— Оно именно такое и есть. Но у каждого исторического решения есть цена. И я хочу говорить о ней прямо. Япония уходит с северо-востока, но не хочет, чтобы на её границах оставался советский военный плацдарм. Вы получали от Москвы помощь — я это признаю и уважаю. Однако сейчас ситуация меняется. Мы предлагаем вам другой путь. Американский. И мы просим вас полностью прекратить любое военное и политическое сотрудничество с
