обанкротившейся «Токио майю».
Кэндзи приходил теперь к восьми утра, иногда раньше. Он уже не мог просто покурить на лестнице — было слишком много народу, все хотели поговорить, спросить, похвалить или поругать. Он поднимался в кабинет, закрывал дверь и работал до семи-восьми вечера, а потом шёл домой пешком.
В этот день он закончил позже обычного. Верстка вечернего выпуска затянулась: пришло сообщение из Нанкина о новых боях у Шанхая, и пришлось перебрасывать полосу. Когда Кэндзи наконец спустился вниз, часы на стене показывали без четверти девять. На улице уже стемнело, но фонари горели ярко, и народ ещё не разошёлся. У станции Юракутё толпились студенты с плакатами «Не позволим разжечь войну в Китае!», их окружали полицейские, но пока всё было спокойно.
Кэндзи пошёл привычным маршрутом: от редакции по Хиёси-тё, потом свернул на Хибия-дори, прошёл мимо театра Кабуки-дза, где как раз закончился вечерний спектакль и из дверей вываливалась нарядная публика. Он шёл не спеша. На углу у моста Мандзёбаси к нему вдруг подошёл мужчина средних лет в тёмном костюме и широкой шляпе.
— Ямада-сан? — тихо спросил он, чуть поклонившись.
Кэндзи остановился.
— Да.
Мужчина быстро оглянулся по сторонам, потом достал из внутреннего кармана небольшой белый конверт без надписей и протянул ему.
— Меня попросили передать вам это. Лично в руки.
Кэндзи взял конверт. Мужчина тут же отступил на шаг, ещё раз поклонился и быстро пошёл прочь, смешавшись с толпой у светофора. Через несколько секунд его уже не было видно.
Кэндзи постоял ещё немного, потом перешёл улицу и под фонарём вскрыл конверт. Внутри лежал один сложенный вдвое листок плотной рисовой бумаги. Почерк был аккуратный, написанный, явно через копирку:
«Уважаемый Ямада-сан. Прошу вас о короткой встрече. Дело крайней важности и касается безопасности государства. Буду ждать вас завтра, девятого апреля, в восемь вечера по адресу: Сетагая-ку, район Карияма, дом 3–14. Дом стоит в конце тупика, за маленьким храмом. Приезжайте один. С уважением, человек, который вам доверяет».
Кэндзи перечитал записку дважды, потом сложил её и сунул во внутренний карман пиджака. Он пошёл дальше, но уже медленнее. Мысли путались. Адрес был на окраине, в тихом жилом районе, где жили в основном мелкие чиновники и отставные военные. Дом за храмом — значит, почти за городом. Это могло быть что угодно: провокация, ловушка. Или действительно что-то важное.
Дома он долго не спал. Лежал в темноте, курил и смотрел в потолок. Вспоминал лицо Накамуры в кабинете, его крепкое рукопожатие, слова о том, что дверь всегда открыта. Вспоминал, как отказался от должности. И думал: если это провокация, то кто её организовал? Люди Накамуры? Те, кто остался от старой гвардии Хироты? Или просто какой-то сумасшедший?
На следующий день он весь день был рассеян. Дважды ошибся в верстке, Такада переспрашивал его по три раза. В шесть вечера Кэндзи отпустил всех пораньше, сам закрыл кабинет и пошёл на вокзал Синдзюку. Купил билет до станции Сетагая и сел в поезд. В вагоне было почти пусто — вечерний час пик уже прошёл.
От станции до Кариямы он шёл пешком минут сорок. Улицы становились всё уже, фонари — реже. Район был старый, дома были деревянные, двухэтажные, с маленькими садами. Храм оказался совсем небольшим — там было несколько каменных фонарей, красные ворота тории, за ними тёмный двор. За храмом действительно шёл тупик. Дом 3–14 стоял последним, одноэтажный, с черепичной крышей и бумажными сёдзи в окнах. Во дворе росла старая слива, под ней стояла скамейка.
Кэндзи подошёл к калитке и постучал. Дверь открыл мужчина лет пятидесяти пяти, может, шестидесяти. Невысокий, худой, в тёмном кимоно, волосы у него были совсем седые, но лицо при этом было гладкое, без морщин, только вокруг глаз — мелкие складки. Он поклонился.
— Ямада-сан? Спасибо, что приехали. Проходите, пожалуйста.
Внутри дом был скромный, но чистый. Генкан выложен плиткой, на стене висел свиток с каллиграфией, в нише стояла маленькая статуэтка Дайкоку. Мужчина провёл его в комнату с татами, поставил перед ним подушку, сам сел напротив.
— Чаю? — спросил он.
— Спасибо, не стоит, — ответил Кэндзи. — Вы просили о встрече. Я пришёл. Говорите.
Мужчина кивнул и сложил руки на коленях.
— Меня зовут Исикава. Я бывший школьный учитель, теперь на пенсии. Живу один. У меня есть брат. Он полковник Генерального штаба. Мы с ним видимся редко, раз в год, иногда реже. Но на прошлой неделе он приезжал ко мне. Ночевал. И… рассказал кое-что. Я не мог это держать при себе. Решил передать вам. Потому что знаю: вы человек честный. И вы знакомы с генералом Накамурой лично.
Кэндзи молчал. Он ждал, что собеседник продолжит говорить.
Исикава опустил голову.
— На генерала Накамуру готовится покушение.
Слова ошарашили. Кэндзи почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не ожидал этого. Он долго молчал и думал, прежде чем заговорить.
— Откуда вы знаете? — спросил он наконец.
Исикава поднял глаза.
— От брата. Он не особо делится со мной секретами. Но он прилично выпил сакэ, потом ещё. И проговорился. Сказал, что есть группа офицеров. Они считают, что Накамура предал армию. Что он слишком мягок к Америке, слишком стал политиком, забыв, откуда он вышел. Говорят, что он хочет оставить японские территории, завоёванные в Китае. Они называют его «американской марионеткой». И решили его убрать.
Кэндзи вздохнул.
— Когда это произойдёт, вы знаете?
— Точно даже брат не знает. Сказал: «В ближайшие две недели, может быть». Конкретной даты нет. Только обрывки разговоров, которые он слышал в штабе. Он сам не в этой группе, но знает, кто там. И боится. Очень боится. Говорит, что если ничего не сделать, будет ещё хуже, чем в прошлом году.
Кэндзи молчал долго. Потом спросил:
— Почему вы пришли ко мне? Почему не пошли в полицию? Не к самому Накамуре?
Исикава покачал головой.
— Полиция… там свои. Многие из тех, кто сам вышел из армии и поддерживает воинственные взгляды, сейчас служат там. А к Накамуре я не пробьюсь. Меня даже к воротам не пустят. А вы… вы были у него дома. Он вас знает. Уважает. Если кто и может предупредить — то только вы.
Кэндзи встал. Он прошёлся по комнате и остановился у окна. За сёдзи было темно, только свет фонаря из храма падал на ветки сливы.
— Вы понимаете, о чём меня просите? — сказал он тихо. — Если я
