не спокоен.
Его лицо — неподвижная маска, но глаза… глаза пылают дикой, первобытной яростью, такой, что мне становится страшно за Мика. Воздух звенит от напряжения.
Мик, ничего не замечая, облизывает место укуса, поднимает лицо, его губы замирают в миллиметре от моих.
Я не могу двинуться, завороженная черным пламенем Алистерова взгляда.
Прежде чем он целует меня, Мик делает вдох и… замирает.
— Подожди, — голос резкий, отрезвевший. Его глаза распахиваются, полны тревоги. Он снова втягивает воздух — уже не чувственно, а настороженно, как зверь, уловивший запах. Его нос касается моей щеки, шеи, волос, он вдыхает раз, другой, глубже — и отшатывается, ошеломлённый.
— Черт, — выдыхает он. Тело каменеет, страх заливает лицо, сметая весь хмель. — Это не дым. — Голос ломкий. — Алистер!
С дивана раздается низкое, сухое:
— Знаю.
Мик отталкивает меня, как оружие, готовое взорваться.
— Алистер!
— Я сказал, знаю! — рявкает тот, челюсть стиснута. — Я почувствовал, когда она порезала палец. Это в ее крови.
— Что? — мой голос срывается, страх холодит кожу. В камине пламя вспыхивает выше, будто питается моими эмоциями. — О чем вы говорите?
Безумный взгляд Мика устремляется к Каспиану.
— Каспиан?
Тот не моргает.
— Ее аура красная. И темнеет весь вечер. — Он смотрит на меня, не отводя взгляда. — Она вот-вот пробудится.
Мик вздрагивает. Из его обычного веселья не остается и следа. Голос глухой, хриплый, пропитанный ужасом:
— Господи… — Его огромное тело дрожит, лицо бледнеет, шрамы проступают резче. — Она нас всех убьет.
— Нет! — кричу я. — Нет, я не… я не такая! Я просто я! — Смотрю на каждого из них по очереди. — Скажите, что происходит!
Мик сглатывает, глаза расширены от страха. Его ответ звучит, как удар молота:
— Это не дым, чем ты пахнешь. — Голос ломается. — Это серa.
Кровь леденеет.
— Что это значит?
Мик смотрит прямо, губы побелели.
— Ты ведьма.
Глава двенадцатая
Я тоже страшный
Я смеюсь.
Громко, до боли в животе, сгибаясь пополам, упершись руками в колени, с глазами, полными слез.
— Ведьма, — выдыхаю, едва хватая воздух. — Отличная шутка, Мик. Вот уж действительно, чуть не поверила.
Проходит минута, прежде чем я замечаю, что никто не смеется вместе со мной.
Медленно выпрямляюсь.
— Э… ребята?
Мик больше не улыбается. Ужас на его лице сменился чем-то гораздо хуже — жалостью.
— Это правда, — говорит он тихо. — Ты ведьма.
Я фыркаю.
— Ага, конечно. Не смеши. Ведьм не существует.
— Существуют, — настаивает Мик, глаза широко раскрыты.
— Нет.
— Да.
— Нет!
— Да!
Мы спорим, как дети на перемене, пока Каспиан не вмешивается — спокойный, как штиль после шторма.
— Понимаю, тебе трудно поверить, Мэдди. Мы прячемся от людей. Но все существа, все чудовища, о которых вы читаете в сказках, — настоящие.
Мозг отключается. Почему-то, услышав это от Каспиана, отмахнуться становится куда сложнее. Но я все равно качаю головой:
— Не могу… не верю… это бред.
Мик выдыхает, как человек, решившийся на глупость:
— Не хотел доходить до этого, но ладно. Отойди. — Он встряхивает руки, морщит лицо, и тут происходит нечто настолько дикое, что разум просто не успевает за глазами. Тело Мика будто колышется, кости хрустят, из-под кожи вырывается шерсть. Еще миг назад передо мной стоял человек и вот уже на его месте волк. Огромный, страшный, серый, с ярко-зелеными глазами и зубами, способными разорвать меня в клочья.
Инстинкт вопит: беги! — и я бегу. Вскрикиваю и мчусь через комнату, ноги несут быстрее, чем успеваю думать, пока не оказываюсь прижатой к чему-то теплому, с лицом, уткнувшимся в изгиб крепкой шеи.
Алистер.
— Серьезно? — сухо бросает он, но руки все равно обвивают меня. Плотно, надежно, как ремни безопасности для чувств. — Я — тот, к кому ты бежишь, когда тебе страшно? Я? Самое опасное существо в этой комнате?
Я не двигаюсь, только сильнее прижимаюсь, находя успокоение в твердости его груди и ровном, глухом гуле голоса под ухом. В камине пламя, недавно метавшееся, вдруг становится ровным, будто кто-то положил ладонь на сердце огня.
— Знаешь, Ал, — раздраженно рычит Мик, — твоя мания превосходства уже переходит границы. Что значит — самое опасное? Мои когти ты вообще видел?
— Ага, — бурчит Каспиан, почти обиженно. — Я тоже страшный.
Я отрываюсь от шеи Алистера. По щеке катится слеза. При виде этого в глазах Алистера вспыхивает гнев. Он напрягается, притягивает меня ближе, заслоняя собой, и резко бросает:
— Прекрати, Мик. Ты ее напугал. Смотри, она плачет.
Мгновенно рядом оказывается уже человек — Мик, голый по пояс, дышит тяжело. Заглядывает мне за плечо, беспомощный, встревоженный:
— Эй, Мэдди, милая. Прости. Ну не плачь, прошу.
От его заботы я только сильнее рыдаю.
— Просто… — я всхлипываю, — сегодня на меня напал парень… — судорожный вдох — …я его пырнула… а потом встретила вас, подумала, что нашла друзей… а теперь выясняется, что вы — чудовища, и… — шмыг — …говорите, что я тоже. — Я задыхаюсь, рыдаю, захлебываюсь словами. — И к тому же у меня сегодня день рождения, и… и… это просто ужасный день!
Алистер водит ладонью по моей спине, рисуя успокаивающие круги. Мик неуклюже гладит по волосам. Даже Каспиан подвигается ближе, тихо поддакивая каждому моему жалобному слову.
— Прости, — говорит Алистер. — Обычно ведьмы растут в ковенах. Их готовят, рассказывают, чего ждать, когда наступает девятнадцать. — Он шумно выдыхает, раздражённо. — Все должно было быть иначе.
— Девятнадцать? — повторяю я, смахивая слезы, которые все не заканчиваются.
— Ведьмы пробуждаются в день своего девятнадцатого рождения.
— Поэтому дом ожил, — добавляет Каспиан. — Он почувствовал, что ты здесь и готова проснуться. — Гром гремит, будто подтверждая его слова. Алистер криво улыбается. — С днем рождения, Мэдисон.
Глава тринадцатая
Дорогая
Постепенно мои рыдания сходят на нет, остаются только редкие всхлипы. Я поднимаю лицо, глаза все еще мокрые.
— Алистер?
— Да, дорогая? — он поднимает темную бровь, голос мягкий, неожиданно ласковый.
— Дорогая? — возмущается Мик. — А почему нас ты никогда так не называешь? Сотни лет, и ни одного «дорогого»!
Алистер не реагирует, его взгляд спокоен, сосредоточен на мне.
— Спрашивай, Мэдисон. Что угодно.
— Ты… — я колеблюсь, собирая обрывки догадок. — Вампир?
Он улыбается, почти гордо:
— Именно.
Мне сразу становится легче, я наклоняюсь ближе и изучаю его рот.
— А где твои клыки?
Он улыбается, показывая совершенно обычные, тупые зубы.
— Появляются, только когда я голоден, — его голос понижается, взгляд медленно скользит по моему телу, словно ему нравится вид, словно это я вызываю в нем аппетит.
Лицо вспыхивает жаром.
— Но ты же забрал меня днем! Как насчет солнечного света?
Он вздыхает и усаживает меня удобнее, теперь я сижу
