она не как твои, — говорит он Алистеру, как ни в чем не бывало.
А я сижу, ошарашенно моргая: что, простите?
Алистер лишь пожимает плечами, легко и небрежно:
— Она и не моя. Приемная. Но утверждают, что ее приемный отец состоял со мной в дальнем родстве. — Его глаза скользят ко мне. — Больше некому было за ней приехать.
Я мрачно хмурюсь. От его слов я чувствую себя бездомным щенком, которого забрали из приюта по принуждению.
И будто этого мало, он добавляет то, что я обычно скрываю.
Слишком странно. Слишком больно.
— Ее подбросили на порог дома приемных родителей, — произносит Алистер и слегка расширяет глаза, будто сам поражен. — Как подменыша.
Я кусаю губу, чтобы не расплакаться. Ненавижу эту часть своей истории — ту, где я настолько нежеланная, что от меня просто избавились.
Я проглатываю ком в горле и, чтобы сменить тему, резко спрашиваю:
— Почему именно «Монополия»? — обращаюсь к Мику, не желая даже смотреть на Алистера.
Неожиданно отвечает Каспиан:
— Потому что в нее можно играть вечно. Неделями, если дойти до конца.
Трое мужчин обмениваются долгим, плотным взглядом.
— А у нас, — тихо заканчивает Алистер, и в его голосе звучит что-то темное, почти покорное, — кроме времени, ничего и нет.
Глава восьмая
Правила дома
Мик крутит кубик на ладони, словно монетку.
— Новое правило, — объявляет он. — Торгуем правдой. Купил собственность — должен столу одну правду. Встал на чужую — можешь заплатить арендой или правдой.
Алистер шумно выдыхает:
— Это не сеанс психотерапии.
— А мне нравится, — говорю я, делая вид, будто мне не до смерти интересно, какими секретами они обменяются.
У Каспиана дергается уголок губ.
— Палата одобряет, — бормочет он, поправляя кривую подставку под стакан. Люстра над нами чуть заметно мигает.
— Видите? — ухмыляется Мик. — Демократия.
— Ладно, — уступает Алистер, указывая на меня. — Новенькая начинает.
— Ничто так не укрепляет доверие, как лёгкое посвящение, — фыркаю я и бросаю кубики. Восемь. Останавливаюсь на Вермонт-авеню. — Покупаю, — говорю, потому что она синяя — мой любимый цвет.
— Правда, — напоминает Алистер.
— Я наизусть знаю почти все стихи Эмили Дикинсон и читала большую часть ее писем. — Слова звучат горделиво, чего я вовсе не ждала. В прежнем кругу, до приемных семей, я бы ни за что в этом не призналась. Половина считала, что Эмили Дикинсон — это марка ароматических свечей.
— Почему именно она? — спрашивает Каспиан.
Я пожимаю плечами, чувствуя, как возвращается застенчивость.
— Она много пишет о любви, разбитом сердце, смерти. Темы близкие. — Выпрямляюсь. — Знаете, по воскресеньям она писала письма. Десятки тысяч. Представляете? У меня бы рука отказала к полудню.
— Раньше так и было, — замечает Алистер с важным видом. — У меня, между прочим, отличный почерк. — Он переворачивает альбом Каспиана чистой стороной вверх и, с преувеличенным взмахом руки, выводит витиеватым почерком: Алистер Крейн, эсквайр.
Я наклоняюсь и присвистываю:
— Ого. Пятерка с плюсом за каллиграфию и самомнение.
Настоящая улыбка, редкость для него, трогает уголки его губ, и сердце у меня глупо спотыкается.
— Эсквайр? Ты юрист? — спрашиваю я.
— Среди прочего, — отвечает он уклончиво.
— Юрист, врач, философ, — вмешивается Мик. — Алистер собирает дипломы, как другие — марки. От А до Я.
— Эй, — возмущается Алистер. — Учиться всю жизнь — это не порок.
— Да ну? — Мик наклоняет голову, усмехаясь. — И очень тебе пригодилось звание налогового консультанта?
Алистер фыркает и отмахивается.
— А у тебя, — спрашивает Каспиан, — какая любимая цитата Эмили Дикинсон?
Все трое поворачиваются ко мне. И под их взглядами трудно не расправить плечи — словно я действительно имею значение.
Я думаю с минуту.
— Мне нравится, как она однажды написала: «Мои друзья — мое богатство». Это было в письме. Мне близка эта мысль — что люди могут быть твоим домом. Самым ценным. — Плечи опускаются, в горле першит. — У меня когда-то так было. Настоящие друзья. Но после первой приемной семьи они перестали появляться. Я понимаю, нам тогда едва исполнилось шестнадцать, но все равно.
Повисает грустная, тяжелая тишина.
Мик тянется и кладет ладонь на мою.
— Вы все были детьми, Мэдди. Дай им, да и себе, немного снисхождения.
— Да, — шмыгаю я. А потом, собравшись, указываю на доску: — Твоя очередь.
Мик понимающе кивает. Бросает кубики, останавливается на Железной дороге.
— Покупаю. Правда. Мой отец построил наш дом собственными руками. Говорил, мужчину судят по тому, что переживет его самого.
Алистер одобрительно гудит, потом бросает, попадает на налог и аккуратно отсчитывает купюры.
— Правду правительству я не плачу, — замечает он сухо и передает кубики дальше.
Каспиан бросает, вытягивает карту «Общественная казна».
— Ошибка банка в вашу пользу, — читает, потом добавляет: — Все равно скажу правду. — Он касается пальцем небольшой зарубки на краю стола. — Я вырезал это в подростковом возрасте. Думал, вандализм сделает меня незабываемым. — Улыбается криво. — А вышло, что просто испортил мебель.
Я прыскаю. Следующий ход — «Отправляйся в тюрьму».
— Классика, — бурчу себе под нос.
Алистер торжественно поднимает карту «Выход из тюрьмы бесплатно».
— У меня есть твоя свобода. Что предложишь взамен?
— Говори.
— Вторую правду. Без лжи.
Я облизываю губы.
— Под каждой кроватью, где я сплю, лежит тревожный чемоданчик. Пусть даже это обычный пакет из супермаркета: вода, носки, батончик. Сейчас я нервничаю, потому что за моей спиной нет стены. Мне нужно видеть, откуда может прийти опасность. Я понимаю, это паранойя, и пытаюсь ее задавить логикой, но… страх все равно плывет наверху.
Все трое выдыхают, как по команде. Алистер будто хочет что-то сказать, но, как и тогда, когда кормил меня супом, передумывает. Вместо этого протягивает карту — как будто извиняется.
— Кидай.
Мы идем дальше по кругу. Каспиан покупает Водопроводные работы.
— Правда, — говорит Мик, поднимая бокал с посоленным краем.
— В этом доме я репетировал гаммы до крови на пальцах, — отвечает Каспиан. Глядит в сторону коридора. — Когда-нибудь сыграю тебе, Мэдди. Могу даже сочинить мелодию, если хочешь.
— Хочу, — киваю я, тронутая тем, что он бы это сделал ради меня.
Мик попадает на мою Вермонт, стонет и платит аренду.
— Ладно. Правда. — Он трогает подбородок. — Я скучаю по дракам. Никогда не чувствовал себя живее, чем с оружием в руке.
— Ты тогда был ужасен, — тихо говорит Алистер. — Весь в крови, улыбаешься как безумец.
Рука Мика замирает. Их взгляды встречаются, между ними вспыхивает что-то электрическое.
— Ладно, — говорю я нарочито бодро, ерзая на месте. — Хватит мрачной военной лирики на один ход. Чья очередь? — подталкиваю кубики к Каспиану.
Мик наливает мне еще.
Алистер покупает Парк-Плейс, и мы все хором пьем.
— Правда, — требую я.
Он ровно
