выравнивает карточку на столе.
— Я совершал поступки, которые нельзя исправить, — говорит он спокойно, но голос дрожит. — Не уверен, что искупление возможно. Но все равно пытаюсь. — Бросает взгляд на Мика, и в нем — целая жизнь.
— Ты слишком строг к себе, — тихо говорит тот.
Каспиан останавливается на моей второй голубой клетке и даже не торгуется.
— Можно я заплачу правдой? — спрашивает. — Я ужасно не умею доводить дела до конца. Особенно рисунки. — Поднимает почерневшие от угля пальцы. — Начинаю сотню — ни один не заканчиваю.
— Зато начинаешь, — говорю я, и он смущенно опускает голову, улыбаясь.
Снаружи дождь шуршит по окнам, будто любопытные пальцы. Мы продолжаем.
Мик покупает Сент-Джеймс.
— Правда. Моего младшего брата зовут Эйден, и я страшно по нему скучаю. Чем дольше я вдали от Шотландии, тем сильнее забываю, кто я есть. — Он кладет телефон экраном вниз, будто боится, что позвонит прямо сейчас.
Я попадаю на налог на роскошь и торжественно объявляю, что капитализм отменяется. Алистер сдержанно смеется.
Каспиан ставит фишку на клетку «Просто в гостях».
— Правда, — говорит тихо. — Я больше люблю кексы, чем торты. Они вкуснее, хоть тесто и то же.
— Я тоже! — восклицаю я, удивленно. Думала, только у меня такое.
Мы снова идем по кругу. Трижды плачу Алистеру аренду и дуясь, бросаю снова. Попадаю на «Бесплатную парковку».
— Правило дома, — объявляю. — Остановился тут — задаешь вопрос.
— Опасно, — замечает Алистер. — Продолжай.
— Чего вы хотите больше всего на свете? Без общих фраз вроде «мира во всем мире». Эгоистичный вариант.
Первым отвечает Мик:
— Воскресный стол, полный людей. Чтобы забывали вытирать сапоги, потому что разговорились.
Каспиан разглядывает древесные волокна.
— Выйти за пределы привычного. Хоть раз.
Алистер складывает руки.
— Быть в мире с самим собой, — говорит наконец. — И с теми, кого люблю.
Я тереблю карточку собственности.
— Чувствовать себя в безопасности и не путать это с скукой.
Каспиан кивает, задумчиво.
Мик проводит пальцем по краю бокала и почти шепчет:
— Хороший ответ.
Игра продолжается. Мы болтаем и смеемся, пока правду больше не нужно вытягивать — она льется сама собой. Люстра тихо гудит. Огонь урчит в камине. За окнами гремит буря. Мы играем дальше — пока единственное, что имеет значение, это успею ли я добраться от Марвин-Гарденс до старта, не заплатив Алистеру ни цента.
Глава девятая
Тяга к острым ощущениям
Я немного пьяна. Ладно, не немного. Просто я не следила, сколько текилы Мик налил в наши маргариты и теперь понимаю, что это была ошибка. Выпила всего три, но губы уже онемели, а тело стало легким, будто я оторвалась от земли.
Мы играем уже больше часа. Игровое поле усеяно фишками, маленькие зеленые домики растут как сорняки, пока каждый из нас пытается стать владельцем в этом воображаемом королевстве Монополии.
Мик весь вечер отпускает шуточки. Чем больше пьет, тем смешнее становится. Или это я? Может, это мне он кажется все забавнее с каждой выпитой рюмкой?
Я не одна такая. Мик выпивает две маргариты на каждую мою. Он развлекает нас неприличными анекдотами и безумными фразами для знакомств. Даже Алистер с Каспианом немного расслабились, поддались уюту вечера. За окном гремит гром и вспыхивают молнии, но здесь, в тепле камина и под тихий джаз, все кажется далеким.
— О, о, — восклицает Мик. — У меня отличный анекдот. — Он наклоняется ко мне, щеки розовые от алкоголя, улыбка озорная, явно задумал что-то неприличное. — Как Бургер Кинг сделал Дейри Куин беременной?
Я закатываю глаза, но подыгрываю:
— Ну?
Он уже сгибается от смеха, даже не успев закончить:
— Забыл завернуть свой Воппер!
Трезвая я наверняка бы застонала. Подпьяневшая я вою от смеха. Слезы катятся по щекам, я смеюсь слишком громко и заваливаюсь набок, прямо на Алистера.
Он каменеет подо мной, напряженный до последней мышцы, но не отталкивает. Его чистый, острый запах обрушивается на меня.
Я моргаю, глядя на него снизу вверх, сердце колотится так громко, что, кажется, он сейчас его услышит. Он поднимает руку и медленно, нарочно медленно, касается моего лица. Губы сжаты, взгляд сосредоточен. Его пальцы скользят по щеке, вдоль линии подбородка, дыхание сбивается. В камине трещит полено, искры взлетают вверх по дымоходу, такие же, как у меня под кожей.
— У тебя необычные глаза, — произносит он, чуть склонив голову. Между темных бровей появляется складка. — Почти серебряные. Никогда таких не видел.
Его большой палец едва касается моей нижней губы, и где-то внутри меня вспыхивает тепло. Взгляд сам собой падает на его полные, красные губы.
Каков он на вкус?
Он склоняется ближе. На одно безумное, лишенное дыхания мгновение я думаю, что он поцелует меня, и, Боже, я этого хочу. Безумно. Отдала бы душу дьяволу за этот поцелуй.
Но Алистер не целует. Он встает, и я соскальзываю с него, как вода, обратно на подушки дивана. Он смотрит сверху вниз — лицо холодное, хотя секунду назад пылало.
Тишина густеет, пока я, не зная что делать, нервно хихикаю, и тут же, к своему ужасу, икаю. Расширив глаза, зажимаю рот ладонью. Какая же я идиотка.
— Все. Хватит, — говорит он сдержанно, голос натянут, как струна. — Тебе нужна вода. — И уходит на кухню.
Подушка рядом проседает, Мик плюхается на место Алистера. От него идет жар, тело массивное, мощное. Я машинально наклоняюсь в другую сторону, чтобы снова не привалиться к нему. Думаю, он сейчас пошутит, но Мик молчит, глядит на дверной проем, куда ушел Алистер. Его обычно веселое лицо вдруг кажется серьезным, усталым, будто в нем живет что-то тяжелое — тоска? сожаление? что-то глубже? У меня сжимается живот. А что, если между ними что-то было? Что, если они больше, чем друзья? И почему меня это задевает?
— А как вы познакомились? — спрашиваю, не удержавшись.
Мик моргает, потом громко смеется:
— С Алистером? Да он меня пырнул. Дважды.
И прежде чем я успеваю что-то сказать, скидывает с себя футболку одним движением.
— Смотри! — показывает на шрам под ребрами. — Вот сюда гад вонзил клинок. — Потом поворачивается спиной. — И вот сюда тоже. Представляешь, какая наглость?
Но я смотрю вовсе не на шрамы. Я смотрю на него и вау. Он словно высечен из камня: широкая грудь, мышцы перекатываются под кожей, шрамы как боевая раскраска, черные кельтские татуировки извиваются, когда он двигается. Даже густая поросль на груди, которую я обычно терпеть не могу, здесь будто к месту — делает его еще опаснее, еще более ярко мужским.
Он все говорит, не замечая, как напрягает руки,
