что закончил валить секвойи. Рыжие волосы, имбирная щетина, челюсть, будто вырубленная из камня. В общем, живой словарь под словом «настоящий мужик».
Он держится за грудь, как викторианская барышня, а зеленые глаза чуть не вылезают из орбит.
— Алистер! — пискливо, на высокой ноте, с густым шотландским акцентом выкрикивает он. — У тебя в доме девчонка! Живая!
Живая? А какой, по-твоему, я еще могу быть?
Я моргаю и сухо отвечаю:
— Остынь, Пол Банян. Я не собираюсь красть твой топор.
Его рот открывается, закрывается, потом снова открывается, как будто он не знает, спорить ему или извиняться. Смешно, учитывая, что он выглядит так, будто может поднять грузовик.
В кухню влетает Алистер — более взъерошенный, чем я его видела до этого. Он замечает меня и резко останавливается, глаза сверкают, голос становится жестким:
— Мэдисон! Что ты делаешь?
— Мне хотелось пить. Господи. Что, девушке нельзя просто попить воды? — парирую я и, не дожидаясь ответа, опускаюсь на пол. Начинаю собирать осколки руками, будто это хоть как-то поможет.
— Ай! Черт. — Острый край впивается в палец, и на коже выступает алая капля. Я смотрю вниз и не вижу всего происходящего, но вдруг Алистер оказывается рядом. Он наклоняется ко мне ближе, чем когда-либо прежде. Меня окутывает запах — чистый, чуть металлический, как летний дождь, ударяющий по раскаленному асфальту. Опьяняющий. От него у меня пересыхает во рту, и, клянусь, он исходит от него. Я замираю, поднимаю взгляд и вижу, как он смотрит на мой палец. Зрачки расширены так, что от голубого не остается и следа. Одна лишь черная бездна. Он облизывает губы, и что-то острое блестит в его рту. Далекая часть мозга кричит о тревоге, но звук глухой, слишком слабый, чтобы я его поняла.
— Алистер!
Рыжий, мой лесоруб-кошмар, врезается в него сбоку, бедром и плечом, отталкивая так сильно, что обувь Алистера скользит по полу.
— Вон. Сейчас же, — его голос низкий и грубый, полный власти.
Алистер рычит — звериным, хриплым, животным звуком, который дрожью прокатывается по моей груди. Потом резко отворачивается, спина выпрямляется, и он уходит прочь, словно его тащат на поводке, которого он не хочет. Лесоруб следует за ним.
Я остаюсь сидеть на полу, глядя им вслед, с кровоточащим пальцем и бешено колотящимся сердцем.
— Что, блять, это сейчас было?
Глава пятая
Светская бабочка
Я ожидала, что вернется Алистер или тот рыжий громила, но в комнату вошел совсем другой мужчина. Моложе — лет девятнадцать, может, двадцать. Высокий и худой, будто его растянули. На нем мешковатое черное худи и джинсы, сидящие низко на узких бедрах. Темные лохматые волосы падают на глаза, скрывая взгляд. Он скользит в комнату с руками в карманах, останавливается в нескольких шагах от меня и смотрит исподлобья, будто физически не способен встретиться взглядом напрямую.
У Алистера странные друзья.
— Привет? — неуверенно произношу я, когда тишина становится невыносимой.
— Эй, — кивает он, глаза его мечутся по комнате.
Ага. Настоящая душа компании. Похоже, разговор держать придется мне. Я тяжело вздыхаю и, утрированно отчетливо выговаривая, как будто обучаю пещерного человека английскому, показываю на себя:
— Я — Мэдисон.
Он опускает голову:
— Каспиан.
— А где двое других? — спрашиваю я.
— Снаружи. Алистеру нужно было остыть.
Ничего себе. Целых два предложения. Прогресс.
Через минуту он вдруг оказывается рядом, помогает собирать осколки. Двигается по кухне уверенно, как будто знает здесь каждый угол. Достает веник, совок, высыпает мусор в ведро. Потом наливает два стакана воды — один протягивает мне, второй оставляет себе.
— Хотела пить? — спрашивает он, не делая ни глотка.
— Ага, спасибо, — отвечаю я, делая большой глоток и наблюдая за ним из-за края стакана, обдумывая, что теперь делать. Возвращаться наверх и снова сидеть одной не хочется. После сна я чувствую себя слишком бодрой, внутри — беспокойство, энергия бьет ключом.
— Чем вы там занимаетесь? — спрашиваю, подпрыгивая на носках.
Ответ ошарашивает.
— Играем в «Монополию».
— Что? — переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась, но нет — он повторяет тем же безжизненным тоном:
— В «Монополию».
Я вдыхаю, набираюсь храбрости и спрашиваю:
— А можно и мне сыграть?
Глава шестая
Если туфелька подошла...
Я — туфелька.
Маленькая металлическая фигурка медленно нагревается в моей ладони, прежде чем я ставлю ее на клетку «Получите 200 долларов зарплаты, проходя через старт».
Я усаживаюсь на пол, скрестив ноги перед низким журнальным столиком в гостиной, где они уже разложили игру. Рядом с рукой стоит мой стакан воды — на деревянной подставке с изображением ракушки.
Каспиан раздает мне деньги, его длинные пальцы движутся быстро и точно. Я выстраиваю купюры в аккуратные стопки — десятки, двадцатки, пятидесятки, сотни и пятисотки, будто порядок на столе может удержать хаос этой ночи подальше.
Он говорит, что партия только началась, и я успела как раз вовремя. Потом он выдавливает тонкую улыбку. На его лице она выглядит чужой, будто ее кто-то прилепил туда, но вопреки здравому смыслу это успокаивает. Может, потому что в этой неловкости есть попытка, будто он старается ради меня, хочет, чтобы он мне понравился, но не знает, как это сделать. Неуклюжий, странный, но по-своему трогательный.
Я улыбаюсь в ответ, широко, искренне, и в этот момент воздух разрезает голос, хлесткий, как удар кнута.
— Нет. Абсолютно нет.
Алистер стоит в нескольких шагах, плечи напряжены, взгляд впивается в меня. Глаза снова голубые — ни следа черного, но от этого его гнев не становится мягче.
— Она не будет играть с нами.
И вот я снова чувствую себя десятилетней — той, что стояла в стороне на школьной площадке, потому что была «слишком странной». Только теперь нет мамы, к которой можно убежать, нет рук, что обнимут и вытеснят боль из груди. На секунду мне хочется прижать ладонь к сердцу, чтобы унять жжение, но я вдыхаю, поднимаю подбородок и кладу руки на бедра.
— Почему?
— Потому что мы играем только втроем.
Я перевожу взгляд с доски на него, потом на коробку, лежащую на полу.
— Тут написано, что играть можно до восьми человек.
Он скрещивает руки на груди:
— Я сказал — нет.
Мой смех выходит резким, с каплей яда:
— Не уверена, кто назначил тебя Богом.
Его хмурый взгляд становится еще мрачнее, дыхание срывается на короткий смешок:
— Скорее уж противоположностью Бога.
Я уже готова огрызнуться, но в комнату врывается Пол Банян собственной персоной — с улыбкой широкой, как грудь.
— Великолепно! — гремит он, хлопая в ладони так, что Каспиан чуть
