назад, чисто выбритая челюсть с резкими углами, глаза цвета зимы.
На нем идеально сидит черный костюм, который, скорее всего, стоит дороже всего моего приемного дома. Белая рубашка, черный галстук — все безупречно, под контролем. Слишком чисто для этого места. И для меня.
— Мэдисон, — говорит миссис Эрнандес, выходя в коридор. — Это мистер Крейн. — Она указывает на него, и, клянусь, ее взгляд скользит по его широким плечам и подтянутой талии так, будто даже она не в силах устоять. — Он твой ближайший живой родственник по документам. Дальний, но подтвержденный через твоего приемного отца. — Она хмурится, качает головой и отмахивается, словно это всё слишком сложно. — Суд утвердил временное размещение у родственника, пока решается вопрос о возбуждении дела.
— Родственник? — переспросила я, ошеломленная. Я думала, у моих родителей никого нет. Так они всегда говорили.
— Да, — защебетала она, краснея до нелепости. Даже не взглянула на меня. Глаза прилипли к незнакомцу, мечтательные и затуманенные, словно ее загипнотизировали и заставили играть роль влюбленной школьницы. — Его было невероятно сложно отыскать, но проверка прошла идеально. Бумаги в порядке. Рекомендации безупречны. Ни одного нарушения...
— Ей девятнадцать, — перебил мистер Крейн, каждое слово отточено. Его холодный и равнодушный взгляд скользнул по мне. — Я все еще не понимаю, зачем я здесь.
— Потому что в нашем штате Мэдисон подходит под программу продленной поддержки, — быстро объяснила миссис Эрнандес. — У нее пока нет финансовых возможностей жить самостоятельно.
Что в переводе значит: я на мели. У моих родителей не было ничего, когда они умерли, и теперь даже с двумя работами я не зарабатываю достаточно, чтобы оплатить жильё. Те крохи, что есть, уходят на вечерние курсы в местном колледже.
Взгляд мистера Крейна падает на меня, и я почти жалею, что он это сделал. Тяжелый. Неумолимый. С легкой угрозой.
— Раньше, — произнес он холодно, — дети начинали работать, как только могли стоять на ногах. К семи годам — на фермах, к десяти — на фабриках, к пятнадцати — в армии.
— Ну да, — пробормотала я, засунув руки в карманы. — Добро пожаловать в XXI век. У нас теперь есть Netflix и доставка еды.
Одна темная бровь изогнулась.
— Слышал.
Миссис Эрнандес бросила на него умоляющий взгляд, и я была ей благодарна за это. За то, что она не сдалась, даже после всего.
— Мистер Крейн, — сказала она, — Мэдисон не может вернуться в тот приемный дом. Если вы сейчас уйдете, ее отправят в учреждение закрытого типа, и мы оба знаем, что это будет значить для ее дела.
Воздух задрожал. Сердце сбилось с ритма.
Учреждение закрытого типа. Оранжевый комбинезон и лампы, которые никогда не выключаются до конца. Я сглотнула. Оранжевый мне никогда не шел.
Он выдохнул медленно, взвешивая решение.
Миссис Эрнандес добавила последнее:
— Пожалуйста, так для Мэдисон будет безопаснее.
— Уверяю вас, это не так, — сказал он, но, видя, что она не отступает, устало вздохнул: — Ладно. Она может пойти со мной. — Его взгляд сузился. — Временно.
Послание ясно. Меня не хотят.
Ни он. Ни кто-либо другой.
* * *
Его машина — воплощение роскоши. Настоящая кожа. Вентилируемые сиденья. Внутри так тихо, будто это не салон, а склеп. Я жму все кнопки на своем кресле подряд — откидываю спинку, включаю подогрев, вожусь с ремнем, чтобы он не душил меня.
Похоже, мои возни нажимают кнопки и у мистера Крейна. Минут через пять после начала поездки он резко выкручивает руль и съезжает на обочину.
— Тебе нужно пересесть назад, — выдавливает он, зажав переносицу пальцами так, словно его пронзила физическая боль.
Желудок проваливается куда-то вниз.
— Что? — Обычно мне плевать, если я кого-то раздражаю — чаще всего люди это заслуживают. Но это, кажется, рекорд. — Прости, — бормочу я, уставившись на руки, сцепленные на коленях. — Я больше не буду трогать сиденье.
— Дело не в этом, — говорит он, зажмурив глаза и сжав челюсти. — Просто… я люблю личное пространство. Ты слишком близко.
А. Понятно. Странно, но понятно.
— Прости, — повторяю я. Открываю дверь и вылезаю наружу, мимо проносятся машины. Щеки вспыхивают от стыда, лицо горит. Я опускаю голову, позволяя волосам упасть вперед и прикрыть румянец, и забираюсь на заднее сиденье, как будто именно там мне и место.
Ветер гонит обертку от конфеты через дорогу. Она шлепается о мое окно, прилипает на мгновение, потом отрывается и улетает, а небо становится темнее, чем должно быть в этот час. На горизонте собираются облака — зарождается гроза.
Через несколько минут мы съезжаем с трассы. Мой приёмный отец подрабатывал доставкой пиццы по выходным, и я иногда ездила с ним, чтобы не скучать. Так я и выучила город — квартал за кварталом, от корочки до корочки. Поэтому я знаю этот район. Он шикарный. Настоящие красивые и внушительные особняки вырастают вокруг, и на мгновение я забываю о неловкости, царящей в машине.
Я прижимаюсь лицом к стеклу, наблюдая, как вдоль тротуаров бродят привидения и гоблины — костюмированные дети, которых сгущающиеся сумерки делают еще более сказочными. Их смех разносится по улице. Из рук болтаются наволочки, распухшие от конфет. На секунду я ненавижу их — за те сытые животы, что у них будут сегодня. За родителей, которые ждут их, улыбаясь у обочины.
— Ты собиралась наряжаться? — прерывает тишину мистер Крейн. — Ну… до всего этого.
Я чуть не фыркаю. Этот безупречный мужчина вдруг спотыкается на словах.
— А, ты имеешь в виду до того, как я пырнула того парня пять раз, потому что он на меня напал?
Из его горла вырывается сдавленный звук. Уголки моих губ поднимаются.
Боже, как же весело его выводить.
Я продолжаю так, будто не сказала ничего безумного:
— Сегодня утром мне исполнилось девятнадцать. Худший День рождения. За всю жизнь.
Я задираю нос кверху, пародируя высокомерие, будто мне все нипочем. Почти добавляю, что если ему придется терпеть меня, то всего лишь ненадолго. Как только суд решит, что я не виновата, я исчезну. Даже он должен выдержать меня столько.
— Так что да, — добавляю я, — я уже древняя для походов за конфетами.
Он фыркает, и даже не видя его лица, я слышу в его голосе закатывание глаз.
— Ага. Древняя.
— А тебе сколько лет? — вопрос вырывается резче и жаднее, чем я планировала. Ничего не могу с собой поделать, мне правда интересно.
Пауза тянется, растягивается.
— Намного, намного больше.
— Многовато этих «намного», — замечаю я.
— Еще бы.
Глава вторая
Малышка
Его дом — самый огромный из всех. У меня буквально отвисает челюсть,
