когда я его вижу, будто я вдруг превратилась в мультяшного персонажа. Мистер Крейн замечает мое выражение и тихо усмехается. Он подходит ближе и останавливается рядом, глядя на дом — нет, на замок — вместе со мной, словно пытаясь увидеть его моими глазами.
— Я забываю, какой он огромный, — бормочет он, скорее себе, чем мне.
— Ты живешь здесь совсем один? — спрашиваю я, глядя вверх на это чудовище из камня. У него башни — настоящие башни, будто оно ждет осады. По обе стороны от окованной железом входной двери затаились каменные львы, застывшие с пастями в беззвучном рыке. Окна взмывают вверх стрельчатыми арками, словно в соборе, отражая свет, а это там на крыше… да, это горгулья, сгорбившаяся на краю и глядящая вниз так, будто сейчас спикирует и сожрет меня.
Что за чертовщина?
— Да, хотя друзья часто навещают меня, — отвечает он. Его взгляд задерживается на замке, и на лице на миг мелькает что-то похожее на грусть, почти на тоску. Из груди вырывается тихий усталый вздох. — Я надеялся когда-нибудь наполнить его семьей, — признается он тихо. — Но судьба пока не позволила найти того самого человека, хотя я искал.
Его слова повисают в воздухе. На секунду я перестаю видеть в нем пугающего незнакомца — просто человека… одинокого.
— Это нелегко, — говорю я и сама удивляюсь мягкости своего тона. Не знаю, почему мне хочется его успокоить, предложить утешение, но хочется. Наверное, потому что я знаю эту пустоту тоже. Это чувство дыры в груди, которая ждет, чтобы ее чем-то заполнили. — Найти того самого.
— Да, — его взгляд на мгновение становится острым, прежде чем вновь смягчиться. — Того самого.
Долгая пауза. Потом он слегка, будто нарочно, качает головой, как если бы физически отгонял эту мысль.
— Пошли, устроим тебя, — говорит он и обходит машину, доставая мой единственный рюкзак. Подцепив его одним пальцем, словно он ничего не весит, приподнимает бровь. — Это и правда все, что у тебя есть?
— Ага. Все, — бодро отвечаю я, с удовольствием наблюдая, как напрягаются его бицепсы, когда он закидывает его на плечо. И мне нравится это еще больше потому, что мой рюкзак — розовый и блестящий. Один из немногих пережитков моей прошлой жизни с родителями.
Он хмурится, словно сама мысль о том, что у меня так мало вещей, его тревожит.
Я ожидаю, что дверь зловеще заскрипит, когда он ее открывает, словно мы вошли в хоррор, но она открывается беззвучно. И интерьер дома совсем не похож на его внешний облик. Даже близко. Он современный, теплый и на удивление уютный.
Прямо передо мной — широкая лестница из красного дерева, отполированная до блеска. Слева — гостиная, где по обе стороны от низкого журнального столика стоят мягкие диваны. В камине уже пылает огонь, хотя никого здесь не было, чтобы его разжечь. Когда я подхожу ближе, пламя вспыхивает ярче. В глубине дома я замечаю кухню — сверкающую нержавейкой и идеально чистую. Справа виднеется, по всей видимости, столовая — заброшенная, с мебелью, накрытой белыми простынями, и пылью на каждой складке, будто комната спит уже десятилетиями.
Он замечает, что я уставилась.
— Я был в долгой поездке, — говорит он ровно. — Вернулся только вчера. Не успел еще открыть весь дом.
Я почти спрашиваю, куда он ездил, почему уезжал, но его рука ложится мне на спину.
Касание легкое. Почти неощутимое. И все же мысли разлетаются, словно осенние листья за окном. Жар распускается там, где лежит его ладонь, тепло пробирается куда-то глубже, чем должно.
Без слов он ведет меня наверх — в спальню на втором этаже. В ней стоит огромная кровать с белоснежными простынями и есть ванная с ретро-ванной на львиных лапах.
— Располагайся, — говорит он, закрывая одну за другой тяжелые бархатные шторы и отсекая ночь. — Позже я принесу тебе еду.
— Спасибо, мистер Крейн, — выдыхаю я, а в голове вдруг звучит голос мамы, подсказывающий, что нужно быть вежливой. От этого воспоминания я вздрагиваю, я так давно не могла представить ее так ясно.
— Можешь звать меня Алисстер, — произносит он, задерживаясь в дверях и чуть склоняя голову с какой-то старомодной учтивостью. А потом, с ноткой стали в голосе, добавляет: — Помой руки. Я чувствую запах крови отсюда.
Дыхание перехватывает. Я даже не успеваю ответить — он уже ушел.
Глава третья
Пища для души
Через час в дверь тихо стучат. Я открываю и вижу Алистера с миской дымящегося супа в руках. На нем мягкий свитер, такой уютный на вид, что я сжимаю кулаки, лишь бы не потянуться и не потрогать его. Прикроватная лампа будто вспыхивает чуть ярче, потом гаснет, пульсируя в такт моему сердцу.
— Куриный суп с лапшой, — говорит он, заходя в комнату, и вместе с ним врывается божественный аромат. — Надеюсь, ты не против.
— Я не больна, — пытаюсь пошутить, но мой желудок громко урчит и рушит все впечатление.
Он, конечно, это слышит и уголки его губ дергаются, когда он ставит миску на маленький столик рядом с креслом с высокой спинкой.
— Может, ты и не больна, — произносит он, — но, возможно, о тебе все же стоит немного позаботиться.
Сердце сжимается. Давным-давно никто обо мне не заботился. Я беру большую ложку, которую он протягивает, отмечая, как чисты теперь мои пальцы. После его слов о крови я отскребла их до боли.
— У меня новости, — говорит он, отступив ровно настолько, чтобы наблюдать за мной. — Звонила миссис Эрнандес. Прокуратура решила не возбуждать против тебя дело. Записи с камер подтвердили твою версию.
На одно короткое мгновение все замирает.
Потом плечи расслабляются, и я поднимаю подбородок.
— Отлично, — говорю я ровно. — Так и должно было быть.
Потому что он напал на меня. Потому что я защищалась. Потому что я была права.
— Спасибо, что сказал, — добавляю я тихо, все еще пораженная тем, как быстро все решилось. Но кто мог протолкнуть мое дело так стремительно? Кто способен заставить окружного прокурора в пятницу вечером пересмотреть мутные записи с камеры наблюдения? Точно не те, кого я знаю.
Он кивает серьезно, будто понимает, насколько это важно для меня и моего будущего.
— Пока я все еще отвечаю за тебя, — мягко напоминает он.
— Уверена, мы сможем подать прошение об изменении статуса уже на следующей неделе, — отвечаю я и только тогда опускаюсь в кресло. Пар греет лицо, запах становится не просто приятным, а неотразимым. Узел под ребрами ослабевает, и на смену страху приходит голод. Я подтягиваю миску ближе. —
