– Здесь стоял коммутатор, – сказал Бруннер. – Эксперты отпечатков не нашли. Тот тип был в перчатках. Обычные хлопчатобумажные. Мы обнаружили их в каморке.
Ронге кивнул.
– Отсюда он видел решётку, – продолжал Бруннер. – Удобное место.
– Я прочёл в рапорте, кто-то из рабочих говорил, что утром на лесах был посторонний. С банкой краски.
– Да. Он сидел вон там, – Бруннер показал на другой ярус, чуть ниже. – Говорит, что человек поднялся к ним, потом просто сидел. Потом ушёл. Говорил по чешски.
– Как выглядел?
– Да никак. Среднего роста, в рабочей одежде. Брезентовые штаны, халат в известке, кепка, усы, очки дурацкие. Точно описать никто не может.
Они спустились вниз, прошли к подворотне. В проходе было темно, пахло сыростью. Железная дверь в каморку стояла открытой. Ронге вошёл внутрь. Маленькое помещение. Мешки с цементом в углу, деревянный поддон. Бруннер стоял в дверях, не заходя.
– Здесь он переодевался и хранил взрывчатку, – рассказывал Бруннер. – Пришёл в костюме, снял, надел рабочее. Ушёл. Вернулся, переоделся обратно, вышел. Как приносил компоненты для мины – никто не видел. Мы нашли целый ворох улик – одежда, инструменты, провода, следы динамита. Никаких отпечатков.
– Следы динамита?
– Да. Он «потеет», остаются маслянистые пятна с характерным запахом. Нитроглицерин. Вон там на полу, у стены.
Ронге вышел из каморки, постоял во дворе. Солнце светило сквозь сетчатый забор, рисовало тени на земле.
– Полицейский, который встретил его на углу, где сейчас?
– Здесь, в оцеплении.
– Я хочу с ним поговорить.
Бруннер взглянул на него.
– Это к обер-комиссару.
Ронге кивнул.
Они вернулись в комнату дворника, где Штайнбокк всё так же сидел за столом. Ронге сел напротив.
– Я осмотрел всё, что меня интересовало. Хорошая работа, обер-комиссар.
Штайнбокк не отреагировал.
– Мне необходимо поговорить с тем полицейским, – продолжил Ронге. – Я понимаю, что это ваш человек. Я не собираюсь его допрашивать. Просто мне надо составить впечатление о подозреваемом, вы понимаете.
Штайнбокк смотрел на него, выдержал паузу. Потом кивнул Бруннеру.
– Приведите сюда этого Веберлингера.
Через пять минут в комнату вошёл молодой полицейский в измятом кителе. Он держался прямо, но руки дрожали. Штайнбокк кивнул на стул.
– Садитесь, Веберлингер. Господин из Эвиденцбюро хочет с вами побеседовать, – обратился он к полицейскому.
Веберлингер сел. Ронге повернулся к нему и начал говорить тихо, почти дружелюбно.
– Говорят, утром вы встретили здесь подозрительного человека?
– Так точно. Я дежурил на Беатриксгассе. Услышал взрыв, увидел дым. Я подбежал, но там... – он запнулся. – Там уже были люди. Раненые. Я не знал, что делать.
– Хорошо. Успокойтесь. Вы встретили человека, который шёл от места взрыва. В костюме, шляпе. Расскажите подробнее.
– На углу Ам Моденапарк и Байернгассе. Человек в костюме и шляпе, приличный на вид. Средних лет, брюнет. Очки. Усы как у вас. Я спросил, что случилось. Он заговорил по-чешски, потом по-немецки, сказал, что не слышит. Что его контузило на стройке. Показал на ухо. И пошёл дальше.
– В какую сторону?
– К Ам Хоймаркт.
– Вы запомнили лицо?
– Обычное лицо, ничего примечательного, без примет.
– Как он держался? Спокойно, испуганно, нервничал?
– Шёл как контуженный, его слегка пошатывало. Я сначала подумал, что пьяный.
Ронге кивнул.
– Вы больше ничего не запомнили?
– Никак нет.
– Спасибо.
Ронге повернулся к Штайнбокку.
– Этого достаточно. Я отмечу в докладе ваше содействие.
Штайнбокк молчал.
– Не буду больше вас отвлекать. Если появятся новые данные, мы будем признательны, если вы поделитесь. Взамен мы проверим свои каналы, может быть, что-то всплывёт по чешской линии, – Ронге встал, взял шляпу.
– Чешской? – переспросил Штайнбокк.
– Подозреваемый говорит по-чешски, имеет навыки взрывника. Возможно это чех, словак, моравец. На таких людей у нас есть картотека. Я посмотрю.
Штайнбокк помолчал. Потом спросил:
– Сообщите, если что найдёте?
– Обязательно.
Ронге надел шляпу, кивнул Штайнбокку, Бруннеру, Веберлингеру и вышел.
На улице его ждал «Austro-Daimler 35 PS». Ронге не закрывал дверцу, сидел, смотрел на леса, на брезент, на воронку, у которой капитан Линхардт всё ещё возился с обломками.
***
В 15:00 в кабинете начальника полиции Вены собралось совещание. Присутствовали начальник венской полиции генерал-полковник Блазиус фон Шеух, начальник Эвиденцбюро полковник Август Урбанский фон Острымеч, двое штатских из министерства внутренних дел и, к удивлению всех присутствующих, барон фон Гизль, личный секретарь императора.
Обер-комиссар Штайнбокк докладывал стоя, держа в руках папку с протоколами.
– ...таким образом, установлено, что преступник использовал коллектор, идущий от стройки к перекрёстку. Заряд был направлен вверх, что объясняет разрушительную силу взрыва. Динамит промышленного производства, скорее всего, чешский или австрийский, точное происхождение устанавливает экспертиза. На месте обнаружены остатки провода, самодельный взрыватель. Преступник, предположительно, один. Скрылся в неизвестном направлении. Приметы установлены, ведется розыск.
– Один? – переспросил Урбанский, не поднимая глаз от стола. – Один человек, без поддержки, без организации, закладывает мину под улицей в центре Вены, убивает начальника Генерального штаба и уходит? Это невозможно, господа.
– Я не утверждаю, что у него не было сообщников, – жёстко ответил Штайнбокк. – Но мы нашли следы только одного человека.
– Почему он оставил вещи в каморке? Почему не забрал их? – спросил один из штатских.
– Потому что он профессионал. Ему надо было выиграть время, убраться оттуда как можно быстрее без улик на руках. Внешность он изменил, анализ одежды и взрывчатки ничего не даст. Он ушёл и может быть сейчас где угодно, – Урбанский по прежнему смотрел в стол. – И за ним стоит организация. В этом я уверен.
Генерал-полковник фон Шеух, молчавший до этого, откашлялся. Голос у него был тяжёлый, прокуренный.
– Версии.
Штайнбокк раскрыл папку.
– Три основные. Первая версия – сербские националисты. Мотив очевиден – генерал был главным сторонником войны с Сербией. У сербских подпольных организаций есть опыт покушений, есть агентурная сеть, есть доступ к взрывчатке. Вторая версия – чешские радикалы. Динамит, возможно, чешского производства, преступник говорит по-чешски, использовал легенду чешского рабочего. Третья версия – внутренний заговор.
– Что вы имеете в виду? — спросил Гизль.
– Круг лиц, которые имели бы выгоду от смерти генерала. Определённые круги при дворе, недовольные его воинственностью. Возможно, венгерские политики, опасавшиеся войны. Возможно...
– Довольно, – оборвал его Шеух. – Версия о внутреннем заговоре не подлежит обсуждению.
В комнате повисла тишина. Урбанский поднял глаза, посмотрел на Шеуха, потом снова уставился в стол.
– Сосредоточимся на сербском и чешском следах, – закончил Шеух. – Штайнбокк, к вечеру мне нужен полный отчёт. Барон, передайте его величеству, что мы делаем всё возможное. Урбанский, я бы рекомендовал вашим людям проверить все связи с Белградом и Прагой.
– Всенепременно, – произнес Урбанский. – Благодарю за совет, но мы сами разберемся, чем нам заниматься, господин генерал-полковник.
Личный секретарь императора выдержал паузу, осмотрел собравшихся и подвел итог:
– Я доложу императору. Совещание закончено, можете быть свободны, господа.
***
Вечером того же дня небо над Рингштрассе было по прежнему ясным, но в воздухе что-то изменилось. Трамваи ходили по расписанию. Платаны стояли зелёные. Но появилось что-то невидимое, тяжёлое, словно город накрыли колпаком.
Вечерние газеты вышли с опозданием на два часа, и это было первым признаком того, что обычный порядок вещей нарушен.
