Перейра смотрел на них. Молодой стоял с поднятыми руками – знак не сдачи, а недоумения. Старший смотрел на Перейру без страха. Обычные люди, которые просто хотели сделать работу и получить деньги. Он медленно выдохнул.
– Извините, – сказал он.
Старший покачал головой, но без злости.
– Нервы, – сказал он. – Бывает. Вы главное, поймите, мы люди простые, нам неприятности ни к чему.
Молодой опустил руки, но смотрел на Перейру уже по-другому, не с любопытством, а с осторожностью. Потом усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.
– Я ж по-дружески, – сказал он. – Думал, все свои.
– Свои, – сказал Перейра.
Слова дались с трудом. Он понимал, что должен сейчас что-то добавить, улыбнуться, сделать шаг навстречу, чтобы сгладить. Но он знал, что если сейчас попытается улыбнуться – выйдет криво, страшно, и ещё больше их напугает.
Старший, видимо, что-то понял. Повернулся к молодому:
– Иди, проверь там всё, чтобы готово было.
Молодой кивнул и отошёл, но на Перейру покосился ещё раз – быстрым, настороженным взглядом. Старший закурил новую папиросу, протянул пачку Перейре. Перейра покачал головой.
– Вы это, – сказал старший, выпуская дым в сторону, – не загоняйтесь. Парень мой, он дурак, без спросу лезет. Но мы люди свои, мы понимаем. Человек с грузом, ночь не спал, нервы на пределе. Бывало и у нас такое. Не переживайте, никто вас тут не обидит.
Он хлопнул Перейру по плечу – медленно, внятно, чтобы тот видел руку заранее. Потом пошёл к ящикам, обернулся:
– Сейчас закрепим распорки, досыпем опилок, и готово.
Когда всё закончили, старший вытащил из-за пазухи ворох сложенных накладных. Бумаги были мятые, в масляных пятнах, но печати – свежие, красные, с гербом. Перейра взял, развернул, пробежал глазами: «Станция отправления – Триест-Товарная», «Станция назначения – Вена-Фрайенбрюнке», «Перецепка в Граце», «Вагон № 23», «Груз — сельскохозяйственный инвентарь, 1450 кг». Сложил, сунул во внутренний карман.
– Всё, – сказал старший. – Погрузка будет в восемь. Доедет в лучшем виде.
Перейра кивнул. Молодой, уже у ворот, обернулся, хотел что-то сказать, но старший толкнул его в бок, и они вышли. Перейра остался один. Подошёл к грузовику, забрался в кабину и завел мотор. Хозяин машины просил её оставить у рынка, недалеко от вокзала.
***
На площади у старого рынка было людно. Бабы с корзинами, мужики в фартуках, возчик на телеге, торговка яблоками, мальчишка с газетами. На углу он остановился, посмотрел в витрину мясной лавки – проверил, нет ли хвоста. Отражение показывало обычное утро – женщина с кошелкой, два человека с портфелями, дворняга, обнюхивающая тумбу. Никого.
Через два квартала он свернул в подворотню, достал из саквояжа другую шляпу, очки в круглой оправе. Встал у стены, выждал минуту. На привокзальной площади он купил газету, местную «Нойе Фрайе Прессе», свежую, пахнущую типографской краской. Зашёл в буфет. Там было пусто, только официантка в переднике протирала стойку да какой-то старик в углу пил чай, глядя в одну точку. Перейра сел у окна, лицом к залу. Спиной к стене. Так, чтобы видеть и дверь, и перрон за окном, и служебный вход.
Официантка подошла, спросила что он будет. Он заказал кофе и булочку. Она принесла быстро, поставила перед ним, улыбнулась. Перейра улыбнулся в ответ – коротко, уголками губ, ровно настолько, чтобы она не подумала, что он невежлив. Она ушла за стойку, и он сразу поймал себя на том, что держит её в поле зрения.
«Официантка, – сказал он себе. – Просто официантка».
Кофе был горьким. Он пил медленно, маленькими глотками, не прикасаясь к булочке. Газету развернул, но не читал – смотрел поверх листа на перрон, на часы над кассой, на дверь, на старика в углу. Старик допил чай, поставил стакан, вышел. Официантка подошла, убрала посуду, вернулась к стойке.
Часы показывали без четверти восемь. На перроне появились носильщики, потом пассажиры. Он поймал себя на том, что сортирует их по степени опасности и усмехнулся. Священник, женщина с ребёнком, носильщики с тележками.
Он допил кофе, оставил на столе монету, вышел.
В восемь подали состав. Паровоз подошёл медленно, выпуская клубы пара, которые смешивались с остатками тумана и таяли, не успев подняться. Перейра сел в пассажирский вагон третьего класса, саквояж поставил на верхнюю полку, устроился у окна. Напротив расположилась пожилая пара. Мужчина читал газету, крупные буквы, заголовки про Берлин, про Белград, про новые пошлины. Женщина дремала, прижавшись к его плечу, седые волосы выбились из-под шляпки.
Поезд тронулся, сначала дернулся, потом поплыл медленно, набирая ход. Вокзал поплыл назад – перрон, кассы, буфет, киоск с газированной водой. Потом потянулись склады, пакгаузы, ржавые заборы, штабеля шпал, будки стрелочников. Дальше начались поля. Солнце было слева, косыми лучами било в окно, и Перейра прищурился. На секунду ему показалось, что он едет в Санта-Фе.
Он закрыл глаза. Он думал, что справится. Думал, что будет спокойным настолько, чтобы не фиксировать взглядом чужие руки, не просчитывать траектории, не проверять каждую дверь и каждую тень. А оказалось, что нет.
Вагон качнуло на стрелке. Он открыл глаза. Женщина напротив пошевелилась во сне, вздохнула. Мужчина перевернул страницу. Поезд шёл на север, и внутри Перейры всё ещё звучала та медленная, вязкая тишина, которая включилась в ангаре. Он думал, она выключится, когда он выйдет оттуда. Но она не выключалась.
Глава 4. Вена, Австро-Венгерская империя, май 1914 года
Он сидел у окна в кафе на Рингштрассе. Перед ним на мраморном столике остывал меланж, жирная пенка уже успела схватиться плёнкой. Официант в белом фартуке давно перестал подходить, поняв, что этот господин не собирается делать новый заказ.
Стекло было чисто вымыто, и улица просматривалась хорошо. Напротив, через широкую ленту бульвара, возвышалось здание Военного министерства – массивная, величественная постройка из светлого камня, которую архитектор, видимо, проектировал с мыслью о вечности. Пилястры, руст, скульптурный фриз, огромный бронзовый орел над главным входом. Всё это должно было внушать уважение, и, судя по тому, как прохожие равнодушно скользили взглядом по фасаду, оно давно перестало внушать что-либо, кроме скуки. Скучно было даже маршалу Радецкому, судя по выражению его бронзового лица.
По Рингштрассе прошел кремово-красный, цвета «винеррот», трамвай. На открытой площадке теснились пассажиры. Трамвай останавливался у министерства, выпустил одних, принял других, и это походило на исправный, заведённый кем-то механизм, который никогда не ломается.
На улице было тепло, платаны уже покрылись молодой листвой, и их тени ложились на гранитные парапеты, где несколько стариков в сюртуках читали газеты. Никто не торопился. Вена в мае – это город, который уверен, что лето будет долгим, осень – щедрой, а зима – просто поводом пересесть из кафе в кондитерскую.
На тротуарах было оживлённо. Офицеры виднелись на каждом шагу – пехотные в серо-голубом, драгуны в светло-синих мундирах, артиллеристы в тёмно-коричневых. Они напоминали ему разноцветных волнистых попугайчиков. У входа в министерство двое генштабистов с алыми лампасами на брюках курили, разговаривая о чём-то с лёгким, расслабленным выражением лица, которое бывает у людей, которым некуда спешить. Их сапоги блестели, аксельбанты отливали золотом. Всё в них было правильно – выправка, пробор, угол наклонённой фуражки. Кроме одного. Он видел, как эти люди умели отворачиваться и делать вид, что это их не касается. Карательные экспедиции, сожженные деревни, заложники. Старики, дети, беременные женщины. Этим господам не было до них никакого дела.
Он смотрел на них сквозь стекло, и ему казалось, что он рассматривает музейные экспонаты. Он подумал, что всё это – трамваи, офицеры, дамы в шляпах, старики с газетами – через несколько недель будет выглядеть иначе. Ему не было их жалко. Он чувствовал только холодное, профессиональное любопытство, похожее на любопытство натуралиста, который рассматривает под стеклом муравейник, зная, что скоро перевернёт его палкой.
