Перейра постоял минуту, глядя на всё это. Никто не спешил. Жизнь шла своим чередом. Он зашагал к гостинице в обход, через боковые улочки, где было меньше народу. Здесь было тенисто. Апельсиновые деревья росли прямо из тротуара, огороженные низкими решётками. Пахло жасмином. Здесь, в этой части города, жасмин рос у каждого дома, и запах стоял плотный, тягучий, как сироп. На углу женщина поливала из шланга цветы перед домом. Вода струилась по желобу, собиралась в лужицу у решётки ливнёвки. Женщина увидела его, улыбнулась, кивнула. Он кивнул в ответ, автоматически, и хотел уже пройти дальше, но вдруг понял, что стоит. Он стоял и смотрел на воду. Она текла по жёлтой плитке, в ней отражалось небо, листья, его собственная тень. Можно было остаться здесь. Стоять под деревом, слушать, как журчит вода, и никуда не идти. Женщина сказала что-то по-испански, он не разобрал. Улыбнулся ей – та же улыбка, что и чиновнику, и священнику, и официанту в кафе – и пошёл дальше.
Он шел не торопясь, как ходят в этих краях. Завтра – поезд до Буэнос-Айреса. Через три дня – пароход до Генуи. А пока можно было идти по этой улице, вдыхать запах жасмина и нагретой пыли, смотреть, как женщина поливает дерево, и чувствовать, что время остановилось.
Глава 3. Триест, Австро-Венгерская империя, май 1914 года
Ветер тянул с залива, шевелил ветви деревьев, гнал по пустырю клочья газетной бумаги. Склады стояли в три ряда – глухие коробки с закрашенными окнами. Колючая проволока поверх бетонного забора. Тусклые фонари. Рельсы, уходящие в темноту, ржавые стрелочные переводы. Где-то за ангарами ухало – то ли волна била в пирс, то ли с поезда разгружали мешки. Пароходный гудок донёсся с рейда, низкий, басовитый, и затих, оставив после себя тишину, в которой вдруг стало слышно, как лают собаки в портовой слободке.
Перейра стоял у входа в ангар, спиной к воротам. Пиджак расстёгнут, руки свободны. На поясе, с обеих сторон – наганы в кобурах. Он чувствовал их привычный вес. Он ждал.
Он пришёл за час до назначенного времени. Проверил подходы – две дороги сюда, одна от причалов, другая с объездной. Никаких машин. Никаких теней. Только собаки лают вдалеке, и ветер гонит по бетону песок, и сердце стучит ровно, но слишком громко – так, что, кажется, будто его слышно за сто шагов.
Ему было страшно. Это был не тот животный неконтролируемый страх, когда трясутся колени. Настоящий страх – это когда время начинает течь по-другому. Когда каждая секунда растягивается, как смола, и ты успеваешь рассмотреть всё – трещину в бетонной стене напротив, ржавую банку у порога, мотылька, бьющегося о стекло лампы внутри склада. Когда звуки становятся слишком резкими, а тишина – слишком громкой. Когда знаешь, что револьверы окажутся у тебя в руках, прежде чем ты успеешь подумать об этом.
Первый появился из темноты метрах в пятидесяти. Перейра увидел его сразу – фигура отделилась от стены, двинулась к воротам, оглядываясь через каждые три шага. Молодой. Нервный. Это читалось в походке – короткие шаги, руки в карманах, видно, как пальцы то сжимаются, то разжимаются в кулаки. За ним шёл старший. Коренастый, с мятым лицом, в кепке, надвинутой на глаза. Он шёл ровно, не оглядывался, правая рука в кармане куртки. Третий держался сзади, прикрывая их.
Перейра замер. Просто стоял в проёме, подсвеченный сзади, лицо в тени. Силуэт. Сердце стучало где-то в горле. Он чувствовал, как на поясе тяжелеют револьверы – страх обостряет чувствительность, а в руках появляется знакомое приятное ощущение, словно оружие уже там. Он знал это состояние. Оно было необходимым.
Молодой заметил его первым. Сбился с шага, чуть отступил, но старший толкнул его плечом, прошёл вперёд, остановился в трёх шагах.
– Ты один? – спросил старший. Голос у него был гортанный, хриплый.
Перейра не ответил. Просто смотрел на него. Видел, как двигаются желваки под кожей. Видел что правая рука всё ещё в кармане куртки. Видел всё. Время текло медленно, как патока. Секунда. Другая.
– Показывай, – сказал Перейра.
Его голос прозвучал ровно. Он знал, что так и будет. Страх не вылезет наружу, если его не кормить. Страх сидит внутри и заставляет тебя видеть каждую чёртову песчинку.
Старший посмотрел на своего, потом на Перейру. Выдержал паузу. Перейра не шевелился. Он стоял, чуть согнув колени, вес на переднюю часть стопы, руки свободно опущены. Тело сделало это само. Потому что оно знало то, что голова предпочитала не формулировать – если сейчас что-то пойдёт не так, он успеет убить их всех.
Старший кивнул.
– Открывай, – сказал он молодому.
Молодой повозился с замком, скрипнули петли, дверь отворилась. Перейра вошёл, держась так, чтобы видеть всех троих. Старший – справа, молодой у ящиков, третий – слева, остался у двери. Руки третьего сложены на груди, кисть правой рядом с рукояткой пистолета, который у него под мышкой. Перейра отметил это и отпустил. Не сейчас.
Лампы под потолком гудели, накаливая воздух. Под ними вились тучи мотыльков. Ящики стояли у стены. Молодой подцепил крышку первого монтировкой. Гвозди заскрежетали – звук показался Перейре оглушительным.
Крышка упала. Перейра шагнул к ящику. Опустился на корточки – медленно, плавно, не сводя глаз с албанцев. В этом движении не было ничего угрожающего, он знал, как оно выглядит со стороны.
В ящике лежали части MG-08. Короб с кожухом охлаждения и стволом внутри, тяжелый, почти два пуда. Салазки – массивная станина с механизмами наведения. Отдельно – затворная группа в войлочном чехле.
Перейра вытащил затворную группу. Он проверил затвор. Металлический щелчок разорвал тишину – молодой вздрогнул. Перейра не обратил на это внимания. Он видел как стоит старший, его правая рука всё ещё в кармане куртки, как третий у двери чуть сместил вес на одну ногу, как молодой заткнул пальцы за пояс.
Время замедлилось настолько, что он успевал рассмотреть каждую деталь. Маслянистый блеск ствола. Спиленные номера – матовые пятна на воронёной стали. Пыль на бетонном полу. Мотылька, который бился о лампу всё медленнее, будто уставал. Кадык молодого, который дёрнулся, когда Перейра поднял голову.
– Долго ещё? – спросил старший.
Голос был ровный, но Перейра услышал в нём ноту. Ту самую. Когда человек проверяет, можно ли нажать. Он поднял голову и посмотрел на старшего. Так, как смотрят, когда уже знают, что будет дальше, если будет сделано ещё одно движение. Секунда. Другая. Третья.
В голове пронеслось – если он сейчас вытащит руку, я убью его первым. Револьвер слева. Два выстрела в корпус. Потом уход влево, к стеллажу, револьвер справа – контроль третьего. Молодой не успеет, он слишком медленный.
Он видел это как картинку – траектории пуль, свои движения, их падающие тела. Видел так отчётливо, будто это уже случилось.
– Столько, сколько нужно, – сказал он.
Старший медленно кивнул. Жестом показал своим – стоять. Рука в кармане расслабилась, Перейра заметил это по тому, как опустился его локоть.
Перейра выдохнул. Страх никуда не делся. Он сидел под рёбрами, сжимал позвоночник, заставлял сердце биться быстрее.
Он проверил второй ящик. Датский «Мадсен» – ручной пулемёт. Проверил магазин, запасные магазины, пружину, затвор, спиленные номера. Третий ящик – два «Браунинга» M1910, обрез под двенадцатый, «Маузер» 98 с оптикой. В остальных – динамит в шашках, детонаторы в жестяных коробах, пороховые вышибные заряды, стальные заготовки для мин и минометов.
Он проверял не торопясь. Он знал, что если он начнёт спешить, они увидят его страх. А страх – это приглашение. Сделай он одно лишнее движение, один слишком быстрый жест – и они решат, что он боится их, а не обстоятельств.
Молодой не выдержал.
– Мы не договаривались, что ты будешь возиться как ювелир с лупой, – голос звонкий, срывается на высокие ноты. – Товар уже смотрели в Италии. Всё проверено. Деньги давай и забирай.
Перейра замер. Он стоял на корточках, держа в руках шашку динамита. Не двигался. Он знал, что если сейчас он сделает резкое движение – всё. Напряжение, которое висело в воздухе, порвётся, как струна. И тогда либо он, либо они. Третьего не дано.
