В голове снова включилась замедленная съёмка. Молодой стоит в трёх метрах, пальцы на поясе, зрачки расширены. Старший – справа, рука под курткой, но всё ещё расслаблена. Третий у двери – вес на правой ноге, корпус чуть вперёд. Самый опасный.
Перейра медленно опустил шашку в ящик. Встал, так, чтобы не упускать из виду всех троих. Медленно. Каждое движение – как под водой. Он чувствовал, как пот стекает по спине, как мокрая ткань рубашки липнет к коже, как на поясе наливаются тяжестью револьверы. Повернулся к молодому.
Просто стоял и смотрел. И в этом взгляде было всё то, что он не мог сказать словами – я знаю, что ты боишься. Я боюсь не меньше. Но если ты дёрнешься, я убью тебя быстрее, чем ты успеешь понять, что произошло.
Молодой сделал шаг назад. Упёрся лопатками в стеллаж. Рука, которая была на поясе, безвольно повисла. Старший сказал что-то по-албански. Коротко, гортанно. Молодой побелел.
Перейра перевёл взгляд на старшего. Тот смотрел на него ровно, без вызова. Его рука опустилась – теперь она просто лежала на поясе, на виду. Не то чтобы старший испугался – просто понял, что этот будет стрелять первым, и счёт пойдёт на доли секунды. И он был уверен, что его люди не успеют.
– Парень не спал, нервничает немного, – сказал старший спокойно. – Ты заканчивай.
Перейра медленно достал из внутреннего кармана пачку крон. Положил на ящик.
– Пересчитай, – сказал он.
Старший взял деньги. Пересчитал, кивнул, спрятал.
– Всё верно.
– Загружайте, – сказал Перейра.
Он отошёл к стене. Встал так, чтобы видеть и ворота, и ящики, и албанцев. Страх никуда не делся. Он просто стал частью его, как дыхание, как сердцебиение. Он заставлял глаза видеть каждую деталь – как старший берётся за ящик, как молодой подхватывает с другой стороны, как третий подходит помочь, как скрипят доски, как они тяжело дышат, поднимая груз, как таскают ящики и складывают их в кузов грузовика – маленького кургузого Fiat 15 Ter с тентованным верхом.
Когда всё было загружено, старший подошёл к нему. Остановился в двух шагах. Руки на виду. В глазах у него была усталость и что-то похожее на облегчение.
– Всё, в расчете, – сказал старший.
Перейра молча кивнул. Старший смотрел на него. Секунду. Другую. Потом тоже кивнул. Развернулся, щёлкнул пальцами своим, и они ушли в темноту так же, как пришли.
Перейра стоял, не двигаясь, пока шаги не затихли. Потом он вышел. Ночь ударила в лицо сыростью и холодом. Ветер был резким, солёным, с запахом моря. Он пошёл к грузовику. Сел за руль и закрыл глаза. В темноте кабины он заставил себя дышать. Двойной вдох, медленный выдох. Если не дышать, руки начнут ходить ходуном, а это сейчас лишнее. Он сидел так минуту. Может, две. Может, пять. Время снова текло нормально, и это было непривычно – после замедленной съёмки склада обычная скорость казалась чужой.
Потом он завёл двигатель. Фары выхватили из темноты ржавые ворота, кусок бетонного забора, колючую проволоку. В круге света заметались мотыльки. Один ударился о лобовое стекло и остался лежать, распластав крылья. Перейра смотрел на него. Маленькое пятно на стекле. Мотылёк, который летел на свет, потому что не знал, что свет может убить. Он вспомнил Санта-Фе. Женщину со шлангом, воду на жёлтой плитке, апельсиновые деревья, жасмин. Тот момент, когда можно было остаться. Когда время остановилось и можно было не двигаться, не возвращаться, не делать ничего из того, что он сделал потом.
Он провёл рукой по лицу. Ладонь была мокрой. Выезжая на дорогу, он посмотрел в зеркало заднего вида. Склад исчез – растворился в темноте, погас, как будто его никогда не было. Остались только огни порта где-то далеко, красный маячок на мачте, цепочка жёлтых фонарей вдоль мола.
***
До вокзала он доехал за сорок минут. Туман над путями стоял густой стеной. Фонарные столбы торчали из него как мачты, жёлтые огни расплывались ореолами. Паровозный гудок донёсся со стороны вокзала – короткий, басовитый, два тона – и растворился, оставив после себя только глухое гудение в ушах.
Перейра свернул к пакгаузу номер четырнадцать. Здание выросло из тумана неожиданно – длинный барак из красного кирпича, высокие ворота с проржавевшими петлями, зарешеченные окна под самой крышей. Фонари перед входом ещё горели, но свет их казался бледным, ненужным – с востока уже наливалась полоса, от которой туман над путями розовел, набухал, а потом начинал медленно оседать, обнажая мокрую траву, ржавые рельсы, шпалы, залитые мазутом.
Он заглушил двигатель. Тишина ударила в уши так, что стало слышно, как капает вода с радиатора на бетон. Он вылез, тихо закрыл дверцу, как будто мог кого-нибудь разбудить. Прошёлся взглядом по забору, по воротам, по крыше пакгауза. Ничего. Только туман шевелился, перетекал между столбами, и где-то далеко, за путями, лаяла собака – глухо, словно во сне.
У ворот стояли двое. Перейра увидел их ещё издалека – фигуры в серых куртках, одна грузная, в картузе, вторая помоложе, в кепке, с цыганскими глазами, которые блестели в полутьме. Старший держался уверенно, даже нагловато – ноги на ширине плеч, руки в карманах, подбородок вверх. Молодой нервничал – переминался с ноги на ногу и курил.
Перейра подошёл к ним и встал так, чтобы видеть и ворота, и подъездную дорогу, и руки обоих. Остановился в трёх шагах, ближе подходить не стал.
– Как договаривались, – сказал старший. Голос у него был прокуренный, с хрипотцой. – Мы готовы.
Перейра кивнул. Молодой бросил окурок, затоптал его носком ботинка. Старший кивнул ему, тот открыл замок. Ворота разъехались в стороны, лязгнув цепями. Внутри пакгауза под потолком горела одинокая тусклая лампочка, и света от неё было ровно столько, чтобы разглядеть ящики, составленные у дальней стены. «Сельхозинвентарь». «Запчасти». «Стекло оконное». Крупные буквы, трафарет, казённая синяя краска.
Перейра прошёл к ящикам, опустился на корточки, проверил: распорки внутри, опилки. Всё так, как они договаривались три дня назад, когда он приезжал сюда и заплатил заранее.
Он вернулся к воротам. Железнодорожники уже стояли у грузовика, ждали. Перейра откинул борт. Первый ящик – тот, что с MG-08 – железнодорожники попробовали вытащить вдвоём. Крякнули, перевели дух. Старший снял картуз, вытер лоб тыльной стороной ладони.
– Что у вас там такое? – буркнул он, разглядывая габариты ящика.
– Сенокосилка. Малогабаритная, – ответил Перейра.
Он подошёл, взялся за ручку с одной стороны, жестом показал молодому – берись с другой. Втроём дотащили ящик, переложили его в тот, что побольше, с надписью «Сельхозинвентарь». С остальными было проще. Когда всё было закончено, старший достал папиросу, прикурил от зажигалки, протянул пачку Перейре. Перейра взял одну, прикурил. Затянулся. Табак был крепкий, дешёвый. С минуту курили молча. Старший смотрел на ящики, на грузовик, потом перевёл взгляд на Перейру.
– Имели раньше дело с таким? С контрабандой? – спросил он, выпустив дым в потолок.
Перейра посмотрел на него.
– Да, приходилось.
Старший кивнул, больше ничего не спрашивал. Молодой подошёл ближе, сунул руки в карманы, раскачиваясь с пятки на носок. Разглядывал Перейру с тем особенным любопытством, с каким смотрят на людей, про которых знают, что те из другого теста.
– Это ведь вы три дня назад приезжали, договаривались, – сказал молодой.
– Да, было дело.
– А чего вы такой хмурый? – молодой усмехнулся, но без вызова, скорее просто для поддержание разговора. – У нас всё пучком. Груз отправим в лучшем виде, не впервой.
Он хлопнул Перейру по плечу. Перейра не ждал этого прикосновения. Тело среагировало раньше, чем голова – плечо дёрнулось назад, левая рука пошла вниз, к отсутствующей кобуре. Всё это заняло долю секунды. Молодой отдёрнул руку, шагнул назад, глаза у него округлились.
– Э, – сказал он, – вы чего, сеньор, я ж ничего...
Старший нахмурился, сдвинул картуз на затылок.
– Вы чего? – спросил он спокойно, без всякого напряжения. – Парень просто так, по-свойски.
