частью моей души, но Брэндон — он часть моего сердца. Пока у меня есть он, я не одна, и он не один. И когда есть возможность поделиться чем-то столь ужасным, как это горе и сожаление, с кем-то, кто вас знает, это точно чего-то да стоит.
— Ты можешь остаться здесь. Я посплю на софе, — бормочет он, и его теплое дыхание шевелит мои волосы.
— Спасибо.
— Но ты не будешь выбрасывать мои "Коко Попс".
— А ты не будешь жить только на хлопьях и пиве.
— Я и так этого не делаю, — он отстраняется от меня, и кривая улыбка, которую я так хорошо помню, расползается по его губам.
— Правда?
Я подхожу к холодильнику, открываю его и вижу пакет прокисшего молока и кусок застарелой пиццы на полке — ни на тарелке или в упаковке, а просто кусок пиццы на полке.
— Ну, ладно, — говорю я, прежде чем захлопнуть дверцу. — Пусть будут хлопья, пиво и пицца, — сгребаю ключи с тумбочки и иду к двери. — Идем.
— И куда мы?
— В магазин за едой для взрослых. А теперь возьми рубашку и прикрой эту тату-крысу.
— Чертова крыса… Это опоссум! — он громко топает по коридору, и я закатываю глаза. Господи.
* * *
Позади меня плачет ребенок в коляске, и Брэндон затыкает уши, покачиваясь взад-вперед.
— Сколько времени тебе нужно, чтобы выбрать гребаные помидоры? — спрашивает он, хватая один из самых больших с середины горки. Несколько крупных помидоров скатываются на пол супермаркета.
— Этот недостаточно спелый, — говорю я, забирая у него помидор и возвращая на полку.
Он вздыхает и уходит в противоположном направлении. Я качаю головой, беру несколько спелых томатов, кладу их в пакет и закидываю в переднюю часть тележки. Бананы, яблоки… брокколи… О, он точно это оценит… Я заканчиваю загружать тележку свежими овощами и продолжаю свой веселый путь. Я прохожу мимо пары, остановившейся посередине прохода, спорящей о том, какой чай покупать. Мы с Коннором делали также. Я бы сказала "Твиннингс", а он бы настаивал на "Йоркшире". Я сглатываю этот комок боли, как маленькую зазубренную таблетку, прочищая горло и толкая тележку через магазин, и слышу, как проклятое колесико раздражающе скрипит, пока ищу Брэндона.
Я подхожу к отделу замороженных продуктов, и вот он здесь — дверь морозильной камеры приоткрыта бедром, а в руке — ящик пива "Stella".
— Кхем, — я встаю позади него, а он едва поворачивает голову. Он пялится в тележку, качая головой с явным отвращением на лице. И достает пиццу из морозильника.
— Никакой пиццы, — строго говорю я. — Положи на место, Брэндон.
Он усмехается:
— Все такая же властная? Это диета бойцов, — пожимает плечами, придерживая пиццу и пиво, а затем сгружает в тележку и то, и другое.
Я вздыхаю.
— Даже думать не хочу, в каком состоянии твои сосуды.
— Есть куча дерьма, которая может тебя убить раньше, чем это сделает сердечный приступ, Опоссум. Жизнь слишком коротка, чтобы есть всякую хрень, которая выглядит будто мини-дерево.
И как тут поспоришь?
Глава 8
Брэндон
“The Pretender” — Foo Fighters
Я держу зажигалку над маленькой стеклянной трубкой, наблюдая за тем, как в чаше загорается зелень. Делаю вдох, вбирая едкий дым глубоко в легкие, и задерживаю его. Я отчетливо чувствую на себе взгляд Поппи с другого конца комнаты, но игнорирую его.
— Серьезно, Брэндон? — фыркает она. — Травка?
— Сжигаю рождественскую елку, Опоссум. Хочешь немного? — протягиваю ей дымящуюся трубку.
Она хмурит брови, качает головой и отталкивает ее от себя.
— Нет уж. Никакой рождественской елки. Спасибо. — Минута тишины, пока я снова затягиваюсь из чаши. — Зачем ты вообще куришь это дерьмо? Я не видела, как ты куришь травку с тех пор, как в шестнадцать лет, на вечеринке у Хоббита, он подговорил тебя выпить воды из бонга. Коннор сказал тебе не делать этого, но ты, тупица, так и не послушал его. И что произошло, а?
Я смотрю на нее, задержав дыхание и позволяя травке медленно проникать в мои легкие. Я жду, когда мой пульс замедлится, и наступит это онемение, в котором я так отчаянно нуждаюсь.
— Тебя стошнило, — отвечает на свой же вопрос Поппи. — Так ведь? На меня и на ту девчонку, которую ты хотел трахнуть, как там ее звали? Бетти… что за дурацкое имя, — она закатывает глаза. — Потом тебе было плохо три дня.
Я ухмыляюсь, отчего облако дыма срывается с моих губ.
— Вот это уж точно не вода из бонга, — кашляя, я усмехаюсь. — Это заставит тебя забыть обо всех проблемах.
Поппи лишь качает головой, и на долю секунды мне становится немного стыдно, но я отмахиваюсь от этого неуместного чувства. У Поппи всегда был способ заставить меня чувствовать себя виноватым, а сейчас еще сильнее, чем когда-либо, потому что на данный момент у меня накопилось достаточно поводов ощутить вину в полной мере. Вот почему лучше вообще ничего не чувствовать.
Я пребываю в блаженном оцепенении, когда дверь щелкает, и входит Киан, один из парней с бойцовского ринга. Я хмуро смотрю на него.
— Научись, блять, стучать, ублюдок.
Его грязные светлые волосы собраны в беспорядочный пучок, а глаза выглядят красными и отекшими. Готов побиться об заклад, что и часа не прошло, как он вылез из постели.
Он усмехается:
— Обычно ты слишком пьян, чтобы встать и открыть, так к чему утруждаться?
Его взгляд устремляется на дымящуюся трубку в моей руке. Он протягивает ладонь и вопросительно дергает подбородком.
Я передаю ему трубку. Его покрытые татуировками пальцы сжимают чашу, когда он подносит ее к губам. Он долго затягивается, задерживая дым, и я вижу, как его щеки краснеют. Поппи чем-то гремит на кухне, и его взгляд устремляется к ней, щеки все еще надуты, пока он скользит глазами по ее телу.
Кашляя, он выпускает дым и кивает в сторону кухни.
— Ну, привет.
Он смотрит на нее со всей деликатностью долбаного кирпича. Киан как собака. Киски, бухло, минет и драки — вот и все, что он знает. Мы не особо много разговариваем, кроме тех случаев, когда Ларри посылает его сюда, чтобы он отрезвил меня к драке. Я зарабатываю ему много денег. Он не может позволить своему лучшему бойцу скатиться на самое дно.
Поппи с вызовом скрещивает руки на груди.
— Прошу прощения… Вы кто?
— Ну, я Киан Брукс, сладкая. — О, Боже, он выдает такие слащавые речи? Киан тянется к ее руке, но она вырывает ее. — Я свожу тебя на ужин и все такое. — Он бросает
