так лучше. Напомни ему, что ты не рана.
После её ухода Элина долго сидела над пустой миской.
Потом встала, поправила пояс серого платья, разгладила рукава и вышла в коридор.
Дощечка на двери тихо качнулась за её спиной.
Крепость утром жила не как дворец.
Дворец просыпался шорохом шёлка, звоном посуды, шагами слуг, которые старались быть незаметными. Здесь всё звучало иначе: удар молотка где-то внизу, лай собаки, чей-то резкий смех, скрип ведра, ругань повара, детский визг, оборвавшийся после слов “только не в оружейную”.
Элина шла медленно, держась за стену там, где ступни начинали ныть. Коридор вывел её на внутреннюю галерею. Отсюда открывался вид на двор.
Внизу кипела работа.
Двое мужчин чинили ворота, стягивая железные полосы новыми заклёпками. Женщина с перевязанной головой ругалась с худым мальчиком, который пытался пронести в рукаве живого хорька. У колодца старик в кожаном переднике учил девочку держать нож для чистки рыбы. Возле стены тренировались четверо подростков: двое с деревянными мечами, один с посохом, одна девочка босиком на снегу, но с таким упорным лицом, что холод, кажется, стеснялся её касаться.
Никто не выглядел благородно.
Никто не выглядел сломленным.
Некоторые поднимали головы, замечали Элину, смотрели. Не жадно, не как двор на униженную невесту. Скорее осторожно: кто пришла, сколько боли несёт, не станет ли опасностью.
У лестницы её ждал высокий мужчина со шрамом через бровь.
— Элина? — спросил он.
Она остановилась.
— Видимо.
— Ренн.
— Тот, кто пишет приказы на дверях?
Он взглянул на неё без улыбки.
— Предупреждения.
— Для кого?
— Для тех, кто плохо понимает с первого раза.
Элина решила, что Мира описала его точно: лицо человека, родившегося разочарованным. Но глаза у него были внимательные, светло-карие, и в них не было ни снисхождения, ни любопытной жалости.
— Артарион ждёт в малом зале, — сказал Ренн. — Дойдёшь сама?
Она уже почти сказала “да”, просто из упрямства, но вовремя почувствовала, как дрожат ноги.
— Дойду. Медленно.
— Медленно здесь лучше, чем гордо лицом в пол.
— У вас в крепости все разговаривают как лекарские наставления?
— Нет. Повар хуже.
Он пошёл рядом, но не предложил руку. Элина была ему за это благодарна.
Они спустились по узкой лестнице, миновали арочный проход и вышли в длинный зал с низкими сводами. Здесь вдоль стен стояли скамьи и столы, у очага сушились сапоги, на одной балке висели связки трав и три пары детских рукавиц. В углу двое молодых воинов играли в кости; увидев Ренна, быстро спрятали их, но тот даже не повернул головы.
— Здесь все без рода? — спросила Элина.
Ренн не сразу ответил.
— Не все. Некоторые сами ушли. Некоторых выгнали. Некоторых украли из домов, где их собирались вычеркнуть. Есть те, кто до сих пор носит фамилию, но приходит сюда ночевать, когда она давит сильнее цепи.
— А вы?
— Я родился не с той стороны брачного договора.
— Бастард?
— Для отца — ошибка. Для матери — сын. Для империи — неудобная строка. Для себя — пока разбираюсь.
Сказано было ровно, без просьбы о сочувствии.
Элина вдруг почувствовала, как странно легко здесь люди произносят то, чем при дворе давили до крови. Не потому, что не больно. А потому, что больше не дают этим словам держать нож.
— Почему вы остались у Артариона? — спросила она.
Ренн остановился у двери с железной накладкой.
— Потому что он однажды мог обменять нас всех на своё прощение. И не обменял.
Он открыл дверь.
— Дальше сама.
Малый зал оказался не малым.
Просто по меркам крепости, видимо, всё, где не помещался дракон, считалось умеренным.
В центре стоял длинный стол, заваленный картами, свитками, печатями, обломками каких-то металлических знаков и книгами. У стены горел очаг. Над ним висел не герб, а старый меч с треснутой рукоятью.
Артарион стоял у окна, спиной к двери.
В дневном свете он выглядел хуже, чем ночью. Не страшнее — усталее. Черты лица стали резче, под глазами залегли тени, у горла серебристый рубец казался почти белым. Он был уже одет в чёрный камзол без украшений, только на плечах — тёмные застёжки в виде изломанных крыльев.
— Ты встала, — сказал он, не оборачиваясь.
— Это здесь считается преступлением?
— Пока нет.
— Утешительно.
Он повернулся.
Взгляд скользнул по её лицу, рукам, походке. Не как у мужчины, оценивающего женщину. Как у военачальника, считающего потери после боя.
— Мира разрешила ходить?
— Мира угрожала стошнить меня настоем, если я буду врать. Думаю, это близко к разрешению.
— Она быстро к тебе привыкла.
— Может, ей нравятся полумёртвые кошки.
Угол его рта едва заметно дрогнул.
— Она так сказала?
— Почти.
Артарион указал на стул у стола.
— Сядь.
Элина не двинулась.
Он устало выдохнул.
— Пожалуйста.
— Лучше.
Она села, стараясь не показать облегчения. Артарион остался стоять. Между ними лежала карта северных земель. На ней красной нитью был обведён старый мост.
Элина заметила это.
— Вы уже знали, где меня искать?
— Нет.
— Но карта была готова.
— Карты не готовят под одного человека. Их держат для повторяющихся бед.
Он сел напротив. Передвинул к себе металлическую пластину, расколотую на две части.
— Ты видела такой знак?
Элина взглянула на закрытый глаз в круге костей.
Пальцы похолодели.
— На амулете, который нашли в моей комнате.
— Уверена?
— Я хорошо запоминаю вещи, которыми меня обвиняют.
Артарион внимательно смотрел на неё.
— Расскажи.
— Что именно?
— С вечера. С бала. До моста.
Она усмехнулась.
— Вы хотите сэкономить на придворных сплетнях?
— Я хочу услышать от тебя.
От тебя.
Не от отца, не от Селесты, не от протокола, не от тех, кто поставит печать на готовой лжи.
Элина сцепила пальцы.
— Зачем?
— Потому что в твоих воспоминаниях могут быть детали, которые спасут тебе жизнь.
— А вам?
— Возможно.
— Честно.
— Я не обещал приятного.
Она посмотрела на расколотую пластину.
— Дамиан должен был объявить нашу помолвку. Вместо этого выбрал Лиору.
— Твою сестру?
— Сводную.
— Она знала?
Элина вспомнила спокойное лицо Лиоры, алое платье, кольцо, подошедшее сразу.
— Да.
— Отец?
— Да.
— Мачеха?
— Она, скорее всего, придумала, как сделать это красиво.
— Ты устроила сцену?
Элина резко подняла взгляд.
Артарион не отвёл глаз.
— Не в том смысле, в каком они скажут, — пояснил он. — Мне нужно понять, кто что видел.
Она заставила себя вдохнуть ровно.
— Я спросила Дамиана, какую правду он имеет в виду. Он сказал, что пытался полюбить меня, но во мне нет огня, дара и будущего.
Артарион молчал.
И это оказалось лучше сочувствия.
— Я спросила отца, знал ли он. Он приказал не устраивать сцену. Потом я сняла браслет Рэйсов и ушла.
— Браслет?
— С
