держала треснувшую чашку. Поднесла ближе к свету факела. Серые линии на коже стали виднее. Мира провела над ними серебряной иглой, не касаясь.
Игла потемнела.
Лекарка резко подняла глаза на Артариона.
— Где нашёл?
— На казённом мосту.
— После отречения?
— Судя по следу родовых чернил — сразу после.
Мира выдохнула сквозь зубы.
— Плохо.
— Насколько?
— Настолько, что я хотела бы быть глупее и не понимать, на что смотрю.
Элина выдернула руку.
— Может, кто-нибудь объяснит это мне? Желательно до того, как я окончательно превращусь в часть вашего двора.
Мира усмехнулась.
— Двора? Деточка, у нас тут крыша течёт в восточной башне, повар ругается с крысами на равных, а половина гарнизона без родовых имён. До двора нам далеко.
— Тогда до чего близко?
Лекарка посмотрела на неё уже серьёзно.
— До правды. Обычно она здесь портит людям сон.
Артарион снял с плеч Элины свою куртку и передал ближайшему слуге.
— Внутрь.
На этот раз Элина не спорила. Не потому, что смирилась. Просто ноги перестали быть частью её тела.
Крепость внутри оказалась теплее, чем снаружи, но не уютнее.
Коридоры были широкими, с низкими сводами. Каменные стены хранили следы старого пожара: местами гарь въелась так глубоко, что её не скрыли ни ковры, ни гобелены. На стенах не было портретов предков, как в доме Рэйс. Вместо них висели оружие, старые щиты без гербов, детские рисунки, обрывки карт, высушенные травы, связки ключей и дощечки с именами.
Элина заметила одну у двери: “Томас. Был найден у южной дороги. Любит сладкую репу. Не любит гром”.
Другая: “Илана. Помнит три песни. Боится синих лент”.
Третья: “Ренн. Не спрашивать о прошлом, пока сам не захочет”.
Она остановилась.
— Что это?
Артарион проследил за её взглядом.
— Чтобы не забыть важное.
— У вас записывают, кто чего боится?
— Особенно это.
Элина не нашлась что ответить.
В доме Рэйс записывали титулы, долги, брачные соглашения, линии наследования, размеры приданого и качество крови. Здесь, на грубой деревянной дощечке, кто-то посчитал важным страх перед синими лентами.
От этого почему-то стало не легче, а опаснее.
К теплу можно привыкнуть. А потом его снова отнимут.
Мира провела её в комнату на втором ярусе. Не роскошную, но чистую: узкая кровать, тяжёлое одеяло, столик с кувшином, медная ванна у стены, очаг, в котором уже разгорались дрова. У окна стояла ширма с вышитыми птицами. Птицы были кривоватые, смешные, будто их вышивал ребёнок.
— Снимай мокрое, — сказала Мира. — Сейчас принесу настой и сухую рубаху.
Элина посмотрела на Артариона.
Он стоял у двери, не входя глубже.
— Я не останусь, — сказал он.
— Удивительно.
— Отдыхай. На рассвете поговорим.
— Я не ваша пленница.
— Дверь закрывается изнутри.
— А окно?
— Второй ярус, под ним камни и ледяная канава. Но если решишь, что это лучше постели, постарайся сначала сообщить Мире. Она не любит напрасную работу.
Мира фыркнула.
— Я не люблю глупых самоубийц. Умных тоже, но с ними хоть разговор бывает короче.
Артарион уже повернулся уходить, когда Элина спросила:
— Почему здесь нет гербов?
Он задержался у порога.
— Потому что гербы плохо греют.
— Это ответ для глупой вычеркнутой?
— Это ответ для уставшей девушки, которая сейчас всё равно не поверит полному.
— А на рассвете поверю?
— На рассвете большинство лжи выглядит хуже. Это помогает.
Он вышел.
Дверь осталась открытой.
Элина смотрела на неё, пока Мира не подошла и не захлопнула створку сама.
— Мужчины, — сказала лекарка, — даже драконьи, иногда считают, что открытая дверь равна тонкости обращения. Не обращай внимания. Он долго жил среди солдат и проклятий. Оба воспитали его скверно.
— Он всегда такой?
— Нет. Сегодня вежливый.
Элина медленно повернулась.
Мира уже рылась в сундуке, доставая сухую рубаху, шерстяные чулки и грубое полотенце.
— Вы ему доверяете? — спросила Элина.
Лекарка перестала искать.
— Я живу под его крышей одиннадцать лет.
— Это не ответ.
— Умная. Плохо спать будешь.
Мира бросила ей рубаху.
— Я не доверяю людям целиком. Это вредная привычка, от неё многие рано умирают. Но Артарион Морвэйн держит слово, когда даёт. Беда в том, что он редко даёт его без причины.
— Он хочет мой знак.
— Он хочет не умереть.
Элина замерла.
Мира будто пожалела о своей прямоте, но не забрала слов назад. Вместо этого подошла к очагу и поставила на крючок маленький котелок.
— Я думала, вычеркнутые сплетни слышат быстрее прочих.
— Я слышала, что он предатель.
— Это слышали все.
— Что он убил брата.
— Это тоже.
— Что император проклял его.
Мира помешала воду деревянной ложкой.
— А вот это уже ближе к правде. Не вся правда, но рядом сидела.
Элина села на край кровати. Тело ныло так, будто она несколько дней шла по снегу, а не несколько часов прожила одну ночь.
— Он умирает?
— Все умирают.
— Мира.
Лекарка оглянулась и впервые посмотрела на неё без шутки.
— Да. Быстрее, чем должен.
В комнате щёлкнуло полено.
— Почему он думает, что я могу помочь?
— Потому что на твоей ладони знак Пепельной памяти.
— Что это?
Мира поджала губы.
— Сила, которую благородные семьи предпочли бы считать сказкой. Её не получают по наследству просто так. Она просыпается редко. Очень редко. В тех, кого отрезали от рода не только пером, но и всем сердцем дома.
— Не говорите загадками.
— Хорошо. Когда род вычёркивает человека, он не просто лишает его фамилии. Он отрезает часть жизни: право на защиту, на память, на могилу среди своих. Обычно эта отрезанная часть гниёт в тишине. Иногда — если человек не сломался окончательно — она становится силой.
Элина посмотрела на ладонь.
Серые линии уже почти исчезли. Остался только лёгкий жар.
— Почему знак появился у меня?
— Спроси у тех, кто годами делал вид, что ты пустое место.
— Я не хочу о них говорить.
— Тогда не говори.
Простые слова. Без ловушки. Без “но”. Без последующего упрёка.
Элина вдруг поняла, что не знает, как на это отвечать.
Мира принесла ей чашку с горячим настоем. Запах был резкий: смородиновая ветка, горькая кора, мёд и дым.
— Пей. Потом снимай мокрое. Я посмотрю ноги. Если пальцы почернеют, ругаться буду громко.
Элина взяла чашку двумя руками.
— Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми?
— С теми, кто пришёл в мой лазарет, да. С теми, кто пришёл убивать, грубее.
— Здесь часто приходят убивать?
— Реже, чем во дворец. Там просто лучше музыка.
Элина неожиданно улыбнулась.
Маленькая, слабая улыбка быстро исчезла. Но Мира заметила и удовлетворённо кивнула, будто это был хороший признак при осмотре.
— Вот. Живая.
— Он тоже так сказал.
— Артарион многое говорит так, будто ставит печать
