Или сделал вид.
— Элина Рэйс, — сказал он, и официальность в его голосе выпрямила комнату сильнее стражи. — До рассвета ты будешь вычеркнута из родовой книги.
Дамиан резко поднял голову.
— Лорд Рэйс…
— Молчите, Велран. Вы сделали свой выбор. Позвольте мне разобраться с последствиями в моём доме.
Элина смотрела на отца.
— Вычеркнута?
Слово казалось нелепым. Бумажным. Как будто речь шла о строке в счётной книге, а не о живом человеке.
Севериан выдержал её взгляд.
— Ты лишаешься имени дома Рэйс, защиты рода, права наследования и права требовать суда от лица семьи. С этого часа ты не дочь моего дома.
Она хотела спросить: “А когда была?”
Но не спросила.
Вопрос был слишком старым. Ответ — слишком очевидным.
Родовая книга Рэйсов хранилась в нижней часовне.
Элина была там всего дважды. В день своего десятилетия, когда отец впервые разрешил ей увидеть запись о рождении. И в день смерти старой няни, когда та попросила перед кончиной прикоснуться к имени покойной госпожи, матери Элины.
Часовня пахла воском, холодным камнем и боярышником. На стенах висели гербы, потемневшие от времени. В центре стоял стол из белого дерева. На нём лежала книга в переплёте из светлой кожи, с серебряными углами и замком в виде раскрытой ветви.
Когда Севериан открыл её, страницы сами легли туда, куда нужно.
Рэйс. Севериан. Лиора. Селеста.
Элина увидела своё имя ниже, на отдельной строке.
Элина Марта Рэйс.
Марта — в честь матери, хотя это имя в доме почти не произносили. Отец говорил, что память должна быть достойной, а не шумной. Селеста говорила, что мёртвые женщины не должны мешать живым.
Теперь это второе имя смотрело на Элину с плотной бумаги, и от него вдруг стало больнее, чем от всего вечера.
В часовне присутствовали только отец, Селеста, двое старших свидетелей рода и молчаливый писец. Дамиана не пустили. Лиора не пришла.
Элина стояла без плаща. Её серое платье казалось слишком простым рядом с серебром книги. На запястье краснел след от снятого браслета.
Севериан взял ритуальное перо.
Оно было сделано из кости. Не птичьей — слишком гладкой, слишком тяжёлой. Чернила в чаше имели цвет тёмного вина.
— Последний раз спрашиваю, — сказал отец. — Ты признаёшь вину перед домом Рэйс?
Элина смотрела на своё имя.
— Нет.
— Ты просишь милости рода?
— Нет.
Селеста тихо вздохнула.
Севериан обмакнул перо.
— Тогда по праву главы дома, ради сохранения чести и защиты будущих союзов, я отрекаюсь от Элины Марты Рэйс.
Перо коснулось страницы.
Черта прошла по имени медленно. Очень медленно. Сначала через “Э”. Потом дальше, по буквам, по середине, с такой спокойной жестокостью, какой мясник отделяет жилу от кости.
Когда черта дошла до конца, у Элины под ногами качнулся камень.
Нет, не камень.
Она сама.
Внутри что-то оборвалось без звука. Не чувство — связь. Незаметная, привычная, как воздух дома, в котором тебя не любят, но где всё равно знаешь скрип каждой двери. Исчезло право на родовой порог, на фамильную печать, на могилу матери в саду Рэйсов, на детскую комнату с трещиной у окна. Всё это ещё стояло на месте, но больше не имело к ней отношения.
Книга приняла черту.
Имя потемнело.
Потом чернила впитались глубже, чем позволяла бумага, и буквы под ними начали бледнеть. Не исчезать сразу. Умирать.
Элина сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.
Она не заплакала.
Не потому, что была сильной.
Потому что в эту минуту слёзы показались слишком дорогим подарком для людей, которые стояли рядом.
— Отныне, — произнёс Севериан, — ты не принадлежишь дому Рэйс.
Элина подняла глаза.
— А себе я принадлежу?
Свидетели переглянулись.
Отец нахмурился.
— Что?
— Если я больше не ваша дочь, не ваша наследница, не ваша позорная ошибка, — она говорила спокойно, и от этого каждое слово становилось твёрже, — значит, я хотя бы больше не ваша вещь.
Селеста шагнула к ней.
— Следи за языком.
Элина посмотрела на мачеху.
— Зачем? Вы же только что лишили себя права меня воспитывать.
В часовне стало тесно от молчания.
Севериан закрыл книгу.
— Увести её.
— Куда? — спросил один из стражников.
Отец не сразу ответил.
Элина успела увидеть, как он на миг сжал пальцы на крышке родовой книги. Не от горя. От раздражения. Она всё ещё усложняла ему ночь.
— За пределы поместья, — сказал он. — Без вещей. Без денег. До рассвета она не должна находиться под крышей Рэйсов.
— На улице снег, милорд.
Севериан повернулся к стражнику, и тот тут же опустил голову.
— Я сказал: за пределы поместья.
Элина перевела взгляд на Селесту.
Та улыбалась уже открыто. Наконец-то.
— Возьми хотя бы шаль, милая, — сказала она. — Но нет. Шаль принадлежит дому.
Элина медленно кивнула.
— Берегите её. Вдруг пригодится следующей ненужной.
Селеста перестала улыбаться.
И это было вторым маленьким подарком ночи.
Её вывели через боковые ворота, не через главный двор.
Так выносили мусор после больших приёмов, чтобы гости утром не видели следов праздника: огарки, увядшие цветы, обломки сахарных фигур, пустые бутылки, испачканные салфетки.
Снег шёл мелкий, колючий. Он сразу садился на волосы, на ресницы, на плечи серого платья. Воздух пах железом и зимней рекой.
Стражники не смотрели ей в лицо.
Один, самый молодой, остановился у ворот и неловко протянул ей что-то. Маленькую кожаную перчатку. Чужую, старую, одну.
— Возьмите, госпожа.
— Она больше не госпожа, — сказал второй.
Молодой покраснел.
Элина взяла перчатку.
— Спасибо.
Он хотел что-то ответить, но старший толкнул его локтем. Ворота закрылись. Звук засовов был коротким и окончательным.
Элина осталась на дороге одна.
Позади — дом Рэйс: окна горели тёплым светом, где-то ещё играла музыка, потому что бал не закончился. Разумеется, не закончился. Великие вечера не прерывают из-за того, что одну девушку вычеркнули из жизни.
Она пошла вниз по дороге.
Сначала — ровно.
Потом медленнее.
Снег забивался в туфли. Пальцы ног быстро онемели. Одна перчатка грела только левую руку, правая покраснела и перестала слушаться. Волосы выбились из причёски, шпильки падали в снег чёрными мелкими косточками.
У старого боярышника она остановилась.
Это дерево росло за оградой, у дороги, ведущей к мосту. В детстве Элина пряталась здесь, когда не хотела возвращаться в дом после уроков Селесты. Няня находила её быстро, садилась рядом и доставала из кармана сухое яблоко.
“Не всякая дверь, дитя, ведёт домой. Иногда домой ведёт тропинка прочь от двери”.
Элина тогда не поняла.
Теперь поняла слишком поздно.
Ветер принёс со стороны дворца глухой отзвук музыки. Значит, Дамиан танцевал с Лиорой. Значит, отец говорил с Велранами. Значит, Селеста
