появилось на ладони. Этого достаточно, чтобы вы решили, что я ведьма?
— Ведьм я видел. Они пахнут травами, кровью и страхом. Ты пахнешь снегом, родовыми чернилами и смертным отречением.
От этих слов её передёрнуло.
— Как мило.
— Мило будет позже. Если доживёшь.
Он поднялся.
— Вставай.
Элина рассмеялась. На этот раз звук вышел жалкий.
— Великолепный совет.
Мужчина посмотрел на её ноги: промокшие туфли, снег у подола, дрожь в коленях.
— Идти можешь?
— До ближайшей смерти — думаю, да.
— Упрямство при переохлаждении выглядит хуже храбрости.
— А при предательстве?
Он помолчал.
— При предательстве оно иногда удерживает кости вместе.
Эта фраза не была утешением. От неё не становилось теплее. Но почему-то Элина на миг перестала дрожать.
Мужчина всё-таки протянул руку.
Она посмотрела на неё.
Рука была сильная, с длинными пальцами, на костяшках — старые рубцы. Не дворцовая рука, хотя держалась он как человек, привыкший повелевать. На запястье под рукавом мелькнул тёмный знак, похожий на трещину в угле.
Элина не взяла его ладонь.
Попыталась встать сама.
Колени подвели сразу. Она успела только вдохнуть снег и горький воздух, прежде чем мир ушёл вбок. Мужчина подхватил её за локоть, крепко, но без лишней близости.
— Я сказала, не трогать.
— Ты этого не говорила.
— Теперь говорю.
Он отпустил.
Элина тут же едва не рухнула снова.
— Ненавижу разумных людей, — прошептала она.
— Привыкнешь.
— Не собираюсь.
— Хорошо.
Он снял с себя тёмную верхнюю куртку и накинул ей на плечи. Ткань была тяжёлой, пахла дымом, кожей и чем-то горьким, вроде обожжённого полыни. Внутри сохранилось тепло его тела. Настолько живое, что Элина почти отшатнулась.
— Я не просила.
— Я заметил. Береги силы, Элина без дома. Спорить сможешь, когда перестанешь синеть.
Он сказал её имя без насмешки. Без жалости тоже. Просто обозначил факт: она есть.
Это оказалось неожиданно больно.
— Вы так и не назвались.
Мужчина обернулся к дороге. Снег за его спиной снова сгустился, и Элина увидела то, что приняла за крылья: не плащ, не тень, не видение. За мостом, в низине, стояло огромное существо.
Дракон.
Он лежал почти неподвижно, слившись с темнотой. Чёрная чешуя не блестела, как в песнях о золотых небесных зверях. Она была матовой, неровной, будто обугленный камень. Между пластинами тлели красноватые прожилки. Большая голова лежала на снегу, но один глаз был открыт — узкий, янтарно-рыжий, усталый и страшный.
Элина отступила на шаг.
— Нет.
— Да.
— Это ваш?
Мужчина посмотрел на неё странно.
— В каком-то смысле.
Дракон медленно поднял голову. Снег скатился с гребней, похожих на обломки чёрных башен. В воздухе запахло горячим металлом.
Элина вцепилась пальцами в край чужой куртки.
— Вы дракон.
— Иногда это неудобно, но обычно полезно.
— Вы из Пепельного рода.
— Уже догадалась?
Она не ответила.
Пепельный род знали все. Вернее, все знали то, что было разрешено помнить. Семь лет назад князь Морвэйн предал брата, открыл северные ворота врагам, погубил армию и исчез. Его имя произносили в столице с отвращением. Детям говорили: не лги, не предавай, не станешь пепельным.
У Элины пересохло во рту.
— Артарион Морвэйн.
Он слегка склонил голову.
— В живых, к сожалению многих.
Она смотрела на него и вдруг поняла, почему стражники не пошли за ней сразу. Почему её вывезли за ворота и оставили без сопровождения. Ночью за старым мостом начинались земли, о которых при дворе говорили шёпотом. Место, куда благородные не заходили без отряда и священника.
Её не просто выгнали.
Её выбросили туда, где исчезновение можно было бы списать на кого угодно.
На холод.
На зверей.
На Пепельного дракона.
— Вы меня убьёте? — спросила она.
Артарион посмотрел на неё без всякой театральной мрачности.
— Зачем?
— Говорят, вы убиваете людей без рода.
— Люди с родом рассказывают много удобных историй о тех, кого выкинули из их книг.
— Это не ответ.
— Нет, Элина. Я не убью тебя на мосту.
— Как щедро.
— И не спасу из жалости.
Вот теперь стало честно.
Холод внутри неё перестал быть только зимним.
— Тогда зачем?
Его взгляд опустился к её ладони.
— Потому что на твоей коже появился знак, который не должен появляться у живых.
Дракон внизу шумно выдохнул. Тёплый пар пополз над снегом, и на мосту стало пахнуть талой водой и камнем после пожара.
Элина крепче сжала руку.
— Я жива.
— Пока.
— Не утешайте так щедро, князь.
— Не называй меня князем.
— Не приказывайте мне, и мы оба попробуем пережить разговор.
Угол его губ дрогнул. Не улыбка. Скорее след мысли, что она могла бы рассердить его сильнее, если бы не дрожала так, что зубы стучали.
Он снял с пояса маленький фляжный сосуд и протянул ей.
— Пей.
— Что там?
— Горькая настойка.
— Я сегодня уже видела, как родные люди подбрасывают проклятые вещи. Простите, доверия во мне мало.
Артарион открыл сосуд, сделал глоток сам и снова протянул.
— Теперь?
Элина взяла флягу левой рукой. Металл был тёплым. Она отпила осторожно и едва не закашлялась. Жидкость обожгла горло, горечь ударила в язык, потом в желудке распустилось тяжёлое тепло.
— Это отвратительно.
— Зато действует.
— На кого? На врагов?
— На тех, кто хочет жить.
Она не вернула флягу сразу.
— А если не хочет?
Артарион посмотрел на неё без насмешки.
— Тогда он обычно не спорит так много.
Элина отвернулась.
Слова попали точнее, чем она позволила бы. Она действительно хотела жить. Не красиво, не гордо, не ради будущей мести, о которой любят кричать в балладах. Просто хотела не закончиться этой ночью на мосту, пока в доме Рэйс убирают с пола жемчуг от чужого платья.
— Мне некуда идти, — сказала она.
Фраза вырвалась сама. Простая. Унизительная. Настоящая.
Артарион помолчал.
— Теперь есть.
Она резко подняла голову.
— Нет.
— Ты ещё не знаешь, что я предложил.
— Я знаю людей, которые предлагают кров, когда им что-то нужно.
— Значит, научилась хоть чему-то полезному.
— Вы не отрицаете?
— Нет.
Снег садился ему на волосы и тут же таял. На вороте тёмной рубахи выступило влажное пятно. Он не замечал холода. Или не показывал.
— Мне нужно понять, что проснулось в твоей крови, — сказал он. — Тебе нужно место, где люди Рэйсов и Велранов не достанут тебя этой же ночью. Наши нужды могут не нравиться друг другу, но они совпали.
— А потом?
— Потом решишь.
— Все так говорят перед тем, как запереть дверь снаружи.
— В моём доме двери запирают от тех, кто приходит снаружи. Не от тех, кого туда принесли полумёртвыми.
Она хотела ответить резко. Но ноги снова подкосились, и слова рассыпались в дрожи.
Артарион посмотрел на дракона.
— Пешком
