выходу из сорок шестого и передавал Шмыге, который уже ждал у телеги.
— Клади на дно! Плотно! — шипел я.
Шмыга укладывал сукно ровными рядами. Когда дно телеги скрылось под слоем дорогой ткани, я прикинул вес. Мерин у нас крепкий, но не ломовой.
— Еще пару тюков распотрошим — и хватит! — скомандовал я в темноту пролома. — Иначе не упрем.
Мы работали молча, в бешеном ритме. Пыль, запах сырой шерсти, адреналин. Кобель на улице храпел, усыпленный лауданумом, туман скрывал нас от глаз патрулей, а телега наполнялась добром, которое должно было кормить наш приют всю зиму.
Когда последний рулон лег в телегу, Шмыга и Васян быстро забросали груз соломой, сверху небрежно кинули старую рваную рогожу. Теперь со стороны казалось, что мы везем обычный фураж или подстилку.
— Все. — Я вытер грязные руки о штаны. — Вылезайте оттуда.
Осталось только одно — проверить те странные ящики в сорок шестом.
Добротные, из светлой струганой доски, углы обиты железом. На боках — черные трафаретные надписи готическим шрифтом.
— Немецкие… — пробормотал я, пытаясь разобрать угловатую вязь. — Achtung какой-то или Vorsicht. Не разберешь без пол-литры.
— Сень! — зашипел Кот, нервно оглядываясь на спящего кобеля за дверью. — Нам сукна мало?
— Цыц. Что мы тут, стоим у колодца и не напьемся? Любопытство не порок, а способ наживы.
Подойдя к ближайшему ящику, поддел крышку фомкой. Гвозди жалобно пискнули, но дерево поддалось. Заглянув внутрь, я, мягко говоря, удивился.
Внутри, переложенные тонкой папиросной бумагой и стружкой, лежали плотные пакеты. Я надорвал один. На ладонь высыпалась горсть холодного, переливчатого стекляруса и ограненных камушков. Свет спички, нырнувший внутрь, вдруг рассыпался на тысячу цветных искр.
— Мать честная… — выдохнул Васян, заглядывая через плечо. — Алмазы, что ли?
— Ага, алмазы, — усмехнулся я. — Богемское стекло это. Стразы, бисер, пуговицы перламутровые. Галантерея высшего разбора.
— И на кой-нам эти бусы? — разочарованно протянул Упырь. — Кто их купит?
— Дурак ты, Упырь. Это для баб — первое дело. В модных мастерских за такой ящик удавятся. А уж наши девчонки, если Варя их шить научит, такие платья расшить смогут — любая купчиха охренеет. И, задрав подол, за деньгами побежит.
Прикинул вес ящика. Тяжелый, зараза. Стекло — оно и есть стекло.
— Ладно, — решил я. — Берем, но без жадности. Восемь штук, больше не упрем.
Мы споро, кряхтя от натуги, перетаскали ящики в телегу. Уложили их впереди, прямо на доски. Сверху навалили рулоны сукна, забили пустоты, чтобы не гремело. Набросали сверху соломы, прикрыли все рваной рогожей. Теперь груз выглядел как гора старого сена.
Телега натужно скрипнула.
— Тяжело идет, Сень, — озабоченно покачал головой Васян, оглаживая бок мерина. — Конь-то вытянет, он двужильный, а вот колеса…
И тут тишину ночи прорезал звук, от которого у меня волосы на загривке встали дыбом.
Хруп-хруп-хруп.
Размеренные, тяжелые шаги по гравию. Совсем рядом. Прямо за кирпичным забором, отделяющим территорию складов от соседнего участка. И голоса. Глухие, спокойные.
— … говорил же, проверить надо было третью линию…
Охрана. Обход.
— Замри! — одними губами скомандовал я.
Парни вжались в тень пакгауза, сливаясь с кирпичом. Шаги приближались. Охранники шли вдоль забора. Если мы сейчас тронемся с места — грохот перегруженной телеги по булыжнику будет слышен на версту. Никакая дерюга на ободах не спасет, когда у тебя тонна веса давит на ось. Заскрипит так, что мертвые проснутся. А стоять нельзя — через минуту они дойдут до угла и могут заглянуть в ворота.
Ситуация — цугцванг. Ехать — спалиться, стоять — спалиться.
— Сень… — в панике выдохнул Кот.
— Тихо! — шепотом одернул его я, вновь выхватывая нож. — Есть идея!
Тяжело дыша, парни уставились на меня. В глазах — надежда и страх.
— Васян — держи мерина, чтобы не храпел и, не дай бог, не заржал. Упырь, Кот, режьте сукно!
— Сень, ты че, оно ж денег стоит! — округлил глаза Васян.
— Жизнь дороже! Режь на полосы! Быстро!
Мы, как одержимые, начали кромсать один из верхних рулонов дорогого английского драпа.
— Мотай на колеса! — шипел я. — В три, нет, в пять слоев! Жирно мотай, чтоб как подушка было! И мерину копыта обмотать! Сделаем ему валенки!
Парни поняли замысел. Через минуту колеса телеги превратились в мягкие, бесформенные валики, а конь смотрел на свои ноги с явным недоумением.
— Готово?
— Готово.
— Теперь главное. — Я повернулся к Васяну. — Нам нужен шум. Такой шум, чтобы за ним никто скрипа оси не услышал.
Я кивнул на спящего меделянца. Пес все еще давил массу, пуская слюни в пыль.
— Будите его.
— Ты сдурел⁈ — Упырь попятился. — Он же нас сожрет!
— Не сожрет, он на цепи, а мозги у него сейчас набекрень. Но орать будет знатно. Шмыга! Камень!
Мелкий, не задавая вопросов, поднял с земли увесистый обломок кирпича. Размахнулся и с силой запустил в тушу.
Бум!
Кирпич глухо ударил пса по ребрам.
Меделянец подпрыгнул на месте, как ужаленный, клацнув зубами воздух. Сон слетел мгновенно, сменившись болью и яростью. Пес не понимал, кто его ударил, но инстинкт требовал действия.
— Давай, давай, просыпайся! — прошипел я. — Хороший мальчик!
Увидев движение теней у ворот, кобель, все еще не отошедший от лаунданумного морока, рванул цепь.
— Р-р-гав! Гав! ГАВ!
Лай, хриплый, басовитый, яростный, разорвал ночную тишину. Пес бесновался, гремел цепью, кидался на невидимых врагов, заглушая все вокруг.
За забором голоса стихли, потом кто-то ругнулся:
— Тьфу ты, черт! Опять Полкан бесится. Крысу, поди, увидел, или со сна привиделось… Пошли, Иваныч, холодно тут стоять.
— Пошел! — Я хлопнул мерина по крупу.
Под прикрытием неистового собачьего концерта наша телега тронулась. Обутые в сукно колеса катились мягко, а скрип нагруженной оси тонул в рычании меделянца. Мы выскользнули из ворот, как призраки, и растворились в густом тумане, оставив позади беснующуюся собаку и ничего не подозревающую охрану.
Интерлюдия.
Иван Дмитриевич, более известный Лиговке под кличкой Козырь, сидел за накрытым столом, мрачно ковыряя вилкой буженину. Настроение у него было паршивое. Уже вторые сутки его грызла тревога — липкая, непонятная, как зубная боль.
Портьера бесшумно отъехала в сторону. Без стука, по-хозяйски, в кабинет шагнул грузный человек в полицейской шинели. Фуражка с кокардой чуть сдвинута на затылок, усы
