телеге лежит, рогожей прикрытое. Утром разберемся.
Мы быстро раскидали солому, пряча ящики поглубже в сено.
Ипатыч стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу и с подозрением глядя на наши манипуляции.
— Ты бы хоть сказал, чего привезли-то? Опять ворованное? Владимир Феофилактович ведь спросит…
Я подошел к нему и, порывшись в кармане, достал тяжелый, еще теплый от рук глуховский замок, который мы сняли с сорок шестого склада.
— Меньше знаешь — крепче спишь. А вот это тебе подарок.
И вложил замок в его узловатую ладонь.
— На черный ход повесь. А то там щеколда.
Ипатыч поднес замок к глазам, уважительно цокнул языком.
— Ну, спасибо, удружил… Ладно. Пойду я, досыпать.
Когда старик ушел, я повернулся к своим.
— Всё, братва. Отбой. Валитесь здесь, в сене.
И сам упал в сено рядом с Васяном. Сон накатывал тяжелой волной, но мысли все еще ворочались в голове.
«Утеплять надо чердак, — пронеслось в затухающем сознании. — И печки. Буржуйки ставить надо. Трубы в дымоход выводить… Завтра… Все завтра…»
И темнота наконец накрыла меня.
Проснулся я от того, что луч солнца, пробившийся сквозь щель в воротах сарая, нагло светил мне прямо в глаз. В воздухе плясала золотая пыль. Вокруг, зарывшись в сено, храпела моя гвардия. Васян присвистывал, Упырь чмокал губами во сне, Кот спал, натянув кепку на нос.
Осторожно, стараясь не зашуршать соломой, я выбрался из нашего лежбища. Отряхнулся, вытащил из волос травинки и вышел во двор. Утро было ясное, морозное, воздух звенел.
Первым делом я направился в учебные классы к швеям.
Еще с порога услышал характерный стрекот.
Так-так-так-так… И голос Вари, строгий, но звонкий: — Ульяна, ну куда ты гонишь? Это тебе Зингер, а не тройка почтовая! Опять нитку рвешь?
Я тихо приоткрыл дверь. Картина маслом: светлая комната, за столами сидят старшие девочки — Ульяна и Вера. Ульяна, высунув от усердия кончик языка, а Вера с завистью смотрит. Варя ходит между ними, руки в боки, как заправская приказчица.
— Плавно надо на педаль давить, — наставляла она, поправляя ткань под лапкой. — Чувствовать механизм надо! Это тебе не прялка деревенская, тут техника деликатная. Рванешь — и игла вдребезги, и шов кривой.
Зрелище меня позабавило. Давно ли наша несостоявшаяся маршан-де-мод боялась даже подойти к Зингеру? А нынче, вон как, распоряжается!
— Командуешь? — усмехнулся я, привалившись к косяку. — Ну-ну. Строга ты, Варвара.
Девчонки прыснули, Варя обернулась, поправила выбившуюся прядь и фыркнула, хотя глаза улыбались.
— А то как же. Ты чего в такую рань, Сень? Случилось чего?
— Случилось, — кивнул я. — Работы я вам привез. Идем, покажу. Только тихо, у меня там народ после ночной смены отдыхает.
Варя накинула шаль, и мы вышли во двор.
В сарае стоял густой, теплый дух лошади и спящих людей. Я приложил палец к губам, кивая на кучу сена, из которой торчали сапоги Васяна. Варя понимающе кивнула и на цыпочках прошла за мной в дальний угол.
— Гляди, — я откинул рогожу, открывая наш схрон.
В полумраке тускло блеснули бока ящиков, а выше темнела стена из плотных рулонов. Я достал стилет, поддел край упаковки на одном из рулонов, обнажая ткань.
— Щупай.
Варя осторожно провела ладонью по темно-синему сукну. Пальцы ее замерли, потом сжали материю, проверяя плотность.
— Господи… — выдохнула она шепотом. — Сенька… Это ж драп английский. Плотный, ворсистый… Настоящий?
— Самый что ни на есть. И его тут много.
Потом я подвел ее к ящикам.
— А это на десерт.
Откинул крышку одного из ящиков. В полосе света, падавшей от щели, содержимое вспыхнуло тысячей искр. Варя ахнула, закрыв рот ладошкой, чтобы не вскрикнуть.
— Стеклярус! — ее глаза загорелись таким восторгом, какого я у нее не видел. Она запустила руку в ящик, перебирая граненые бусины, словно сокровища пещеры Али-Бабы. — Бисер чешский… Пуговицы перламутровые… Сенька!
Она захлопала в ладоши, забыв про спящих.
— Вот порадовал! Теперь бы еще парчи купить, да шелка отрез — и можно такие платья шить, что на Невском в витринах не сыщешь! Модные, с отделкой!
— Эй, модистка, тормози, — осадил я ее, улыбаясь. — Шелк и парча — это потом. Чай, шелка на машинке твоей не шьют, да и не по сезону пока. Ты спустись на землю. Нам первым делом надо одежду зимнюю пошить. На всех.
Я кивнул на рулоны.
— Вот сукно. Есть коричневое, синее, серое. Выбирай любое. Не хочу, чтобы мои орлы ходили как арестанты или детдомовские, во всем одинаковом. Каждому — по фасону.
Я похлопал по обмотке колес и копыт. Он был изрядно похудевший и разлохмаченный.
— И вот этот, кстати, в дело бы тоже пустить. Мы его ночью… использовали немного. — Ну что, когда возьмешься? — спросил я. — Девчонки твои справятся?
Варя задумчиво погладила сукно, прикидывая что-то в уме. Лицо ее стало серьезным, профессиональным.
— Справятся-то справятся, машинки возьмут… Только сразу шить нельзя, Сеня.
Я удивился.
— Это еще почему? Ткань есть, нитки есть, машинки есть. Чего ждать?
— Ткань декатировать надо.
— Чего делать? — я почесал затылок. — Декантировать? Это ж с вином делают, чтоб осадка не было. Ты чего, сукно поить собралась?
Варя рассмеялась, тихонько толкнув меня в плечо.
— Тьфу на тебя, пропойца ты этакий! Не декантировать, а декатировать! Обработать паром. Шерсть — она живая. Если сшить сразу, то после первой же стирки или под мокрым снегом одежда сядет. Рукава по локоть станут, штаны подстреленные. Будут твои орлы как пугала огородные ходить.
Вот так новость! Не разу о подобном сне слышал… в своем времени. Впрочем, может быть, дело в том, что современные мне ткани 21 века сплошь на синтетике? В общем. спорить с Варей я не стал. Тут она какой-никакой, а специалист.
— Хм… Логично, — произнес я. — А почему на фабриках сразу не… декатируют?
— Скажешь тоже! — фыркнула Варя. — Небось оттого, что невыгодно господам фабрикантам. Ткань же после пара усадку дает, размер уменьшается. А торгуют-то они на аршины! Им каждый аршин — копейка. Вот и продают сырую. Надо бы к декатировщику нести, у него машина паровая, специальная. Он прогонит — и можно кроить.
Я нахмурился. Нести ворованную ткань к мастеру, светить товаром на стороне? Нет уж.
— К декатировщику не пойдем, — отрезал я. —
