случае он притягивает меня к себе, запускает руки мне в волосы и чуть дергает их так, что дергается и шея, – и все, я пропала.
Для такого чувствительного парня он всегда оказывался странно доминирующим «в постели» – если говорить буквально, то под причалами, на задних сиденьях автомобилей, в пустых гостевых спальнях на вечеринках в домах у друзей.
Грубое обращение всегда хорошо срабатывает в моем случае. Оно заставляет меня «присутствовать», как говорит мой психотерапевт.
Я до сегодняшнего дня ношу длинные волосы, чтобы мужчины могли их дергать так, как дергал Сет.
Я жадно бросаюсь на него, и вскоре мы уже падаем на песок. Он белый, как кости, мелкий, как сахарный, это песок барьерного острова, который сразу же покрывает тонким слоем нашу голую кожу и прилипает к одежде.
Нам плевать. Мы наслаждаемся друг другом.
– Подожди, – выдыхаю я, прерывая поцелуй, чтобы глотнуть немного воздуха.
Сет мгновенно прекращает делать то (невероятное, огромное удовольствие!), что вытворяет своими пальцами, забравшимися ко мне в трусики.
– Это противозаконно. А ты адвокат. Тебя могут лишить права адвокатской практики.
– Но оно того стоит, – хрипло произносит он.
Я сажусь на песке.
– Гостиница, – говорю я. – Нам нужно перебраться в гостиницу.
– Молли Маркс! – В его голосе слышатся все выпитые «Фламинго». – Ты приглашаешь меня в свой номер?
– Используй или потеряешь, Рубс.
Он вскакивает на ноги (потрясающая внутренняя сила) и протягивает мне руку, чтобы помочь мне встать.
– По моему виду похоже, что меня только что тискали на пляже? – спрашиваю я, пытаясь вытряхнуть песок из волос, изрядно спутавшихся после того, как их столько раз так приятно дергали.
– Да, – кивает Сет. – Но не беспокойся. Уже поздно. Все сейчас уже так сильно напились, что не заметят.
Мы проскальзываем в шатер и идем по периметру, держась в тени, подальше от бара, а затем вызываем Убер.
«Больше мне не выдержать», – пишу я сообщения Деззи и Элиссе, когда такси отъезжает. В некотором роде это ложь, но в некотором роде правда.
Мне больше не выдержать это сексуальное напряжение.
Мы целуемся на всем пути в город.
Глава 8. Сет
Вас не должно удивить, что я на самом деле получаю наслаждение от занятий любовью.
Пусть на меня кто-то нежно смотрит, на заднем плане играет что-то из «Шаде»[32], пахнет массажным маслом – дайте мне все это, и я уже сексуально возбужден. (Насчет «Шаде» я пошутил[33]. Давайте будем честны: я предпочитаю более интимные саундтреки с придыханием.)
Я знаю, что сентиментален, но мои предпочтения практичны. Способность заниматься сексом медленно, думая только о том, что происходит сейчас, и при этом не расхохотаться – это проверка на вшивость, на то, можешь ли ты влюбиться.
Но я не хочу заниматься любовью с Молли Маркс.
Сегодня вечером во мне бурлит сексуальная энергия подростка.
Во мне бурлит энергия двух девственников, которые наконец решили уединиться и сделать это.
Мы на этом как раз остановились пятнадцать лет назад, в тот вечер, когда она порвала со мной.
Но не будем об этом. Разбитое сердце не очень хорошо для мужской силы.
Поэтому нет.
Я не хочу зажигать свечи.
Я не хочу растягивать прелюдию и делать все неторопливо. Мой мужской орган уже готов прорваться сквозь штаны во время этой чертовски долгой поездки в такси к гостинице. Это и будет прелюдией.
Теперь я хочу оттрахать эту девчонку до потери чувств.
Стягиваю с нее платье, спускаю вниз трусы. Там у нее все влажное.
– Ты готова? – спрашиваю я, потому что согласие сексуально, даже когда ты заново переживаешь то отчаянное желание, которое испытывал в шестнадцать лет.
– Давай входи в меня скорее, – отвечает она и откуда-то достает презерватив.
Она просто прочитала мои мысли. Я вхожу в нее.
Хорошо…
Больше, чем хорошо.
Больше, чем хорошо, получается три раза перед тем, как мы отключаемся.
Я просыпаюсь в гостиничном номере Молли Маркс, где пахнет ее духами и еще стоит запах той невероятной штуки, которую она втирает себе в волосы.
Молли слегка похрапывает, и я нахожу это восхитительным.
Все было бы просто идиллично, если бы у меня с похмелья не раскалывалась голова. У меня фантасмагорическое похмелье.
Я вылезаю из постели Молли (постели Молли!), звоню, чтобы заказать еду в номер: принесите всего и побольше и запишите на мой счет. Роюсь в мини-баре и нахожу пакетик с четырьмя таблетками тайленола[34], их продают по восемнадцать долларов. Я сам принимаю две таблетки и оставляю две Молли, подготовив вместе с ними стакан холодной воды.
Она не шевелится.
Я открываю раздвижные двери и уютно устраиваюсь у нее на балконе, выходящем на залив, пока жду заказанный нам пир.
Пока еще не жарко, дует приятный ветерок, я закрываю глаза, чтобы заняться утренней медитацией. (Я медититурую каждый день, никаких пропусков, никаких оправданий. Дисциплина – это суть заботы о себе.)
В дверь стучат – нам принесли завтрак. Молли приподнимается на кровати, а я иду открывать дверь. Она почти полностью скрывается под простыней, остаются видны только прищуренные глаза, и лежит так, пока официант расставляет на столе яичницу, блинчики, зеленый сок, апельсиновый сок, бекон и круассаны и кофе во френч-прессе, от которого идет пар.
Я даю ему щедрые чаевые, он уходит с улыбкой.
Поворачиваюсь к Молли, тоже с улыбкой.
Она немного приспускает простыню, чтобы показался рот.
Молли не улыбается.
– Ты все еще здесь, – произносит она ровным, ничего не выражающим тоном.
Мое невероятно хорошее настроение улетучивается из моего тела и витает прямо над головой, трепещет там крыльями, не зная, возвращаться в тело или нет. Это не опасно?
– О… – произношу я с беспокойством. Я неправильно интерпретировал сигналы?
Подразумевалось, что мы просто переспим один раз?
Может так быть, если ты ждал этого пятнадцать лет?
Предполагалось, что я под покровом темноты выскользну из-под одеяла, оставив в постели девушку, с которой знаком с четырнадцати лет?
– Прости, – говорю я небрежно и беззаботно – в той степени, в которой могу говорить небрежно и беззаботно. – Я не стану здесь задерживаться. Просто подумал, что тебе захочется как-то облегчить похмелье.
Она закрывает глаза и трет виски.
– Извини, извини, – говорит она хрипловатым голосом, словно вчера вечером выкурила пачку сигарет. Я сказал бы, что голос звучит чарующе и обольстительно, только у меня появилось сильное предчувствие, что с обольщением закончено. Это время прошло.
– Нет, все нормально, – отвечаю я. – Я не буду тебя доставать. Просто украду чашечку кофе, потому что голова выражает протест против
