которых она никогда не признается, которые она утопит в полбутылки текилы, которые она заглушит в объятиях любого новозеландского моряка, потому что моя история по сравнению с её — мелочь, потому что мой отец — святой по сравнению с его отцом, потому что когда мой отец толкнул маму с мостика, это, может, и был несчастный случай, но у него это не было несчастным случаем, когда он вставал, чтобы прикоснуться к ней в постели, а его мать ничего не говорила. Так что позаботься о ней как следует, проникни в её маленькую головку и шепни ей, чтобы она не влюбилась в Стива. Она лучше него! Скажи ей, что в начале учебного года в колледже «Камиль-Се» появятся парни в десять раз лучше — куча папочкиных сыновей, и мы будем там королевами среди маленьких принцесс, которые занимаются нотной грамотой и выбирают латынь в качестве дополнительного предмета, как, наверное, Консуэло. Но о моем плане я тебе расскажу позже, не торопись… Просто позаботься о моей сестре по сердцу до тех пор.
Кажется, я засыпаю, моя божья коровка. Хотя я выпила меньше текилы, чем Нина. Похоже, алкоголь, даже если я этого не показываю, мне не подходит. Пойдём спать, моя пятнистая зверюшка?
Хорошо отдохни!
Есть вероятность — ну, скорее, чертовски высокая вероятность, — что завтра я вернусь, чтобы накормить тебя самой большой из всех печалей.
9
Бене
— Присаживайтесь, Офелия.
Месье Боколини подставляет мне стул (все в «Прерии» зовут его Броколи, даже воспитатели иногда ошибаются). Мы находимся в комнате прямо рядом с его кабинетом, на втором этаже, с видом на парк; ему достаточно открыть окно и протянуть руку, чтобы сорвать вишни.
Я понимаю, что со своей обзорной площадки Броколи также может за нами наблюдать. Однако он никогда не открывает окно. Из всех, кто работает в «Прерии» — воспитателей, экономки, поваров, водителей — он единственный, кто носит галстук. Он также единственный, кто никогда не кричит. Всегда обращается к нам на «Вы, - как только нам исполнилось двенадцать лет. Всегда вежлив, даже когда мы вытворяем самые ужасные глупости. Он больше похож на продавцов, которых можно увидеть за витринами автосалонов «Мерседес, - чем на человека, ответственного за управление детским домом. Его наняли, когда ассоциацию выкупила, насколько я поняла, более крупная организация — такая, которая не идет на уступки, по крайней мере, так ты, Бене, рассказываешь другим воспитателям за чашкой кофе; ты часто очень злишься на Броколи. Говорят, у него есть дочь моего возраста.
У твоего малыша тоже, ты мне говорила, что это будет девочка. Ты стоишь позади Броколи, словно следишь за ним не меньше, чем я. Я не могу отвести взгляд от твоего круглого живота. Броколи ждёт, пока я сяду, чтобы начать.
— Итак, Офелия, это случилось раньше, чем ожидалось, поэтому я должен вам об этом сообщить.
Похоже, он говорит о недоношенном ребёнке.
— Ваш отец только что вышел из тюрьмы.
Броколи отрезал мне обе ноги без анестезии.
— Условно-досрочно. Ты знаешь, что это значит, Офелия?
Если он думает, что сегодня подходящий день для загадок. Спасибо, что помогаешь мне, Бене! Я вижу, как ты закатываешь глаза и вздыхаешь за его спиной.
— Вы сможете увидеться с отцом не в тюремной камере для свиданий. Он сам об этом попросил. Провести время с вами. С юридической точки зрения нет никаких препятствий для того, чтобы вы вернулись жить к нему.
На этот раз Броколи только что отпилил мне обе руки. Пусть отрежет мне голову и покончит с этим. Ты не можешь сдержаться, Бене. Ты кладешь обе руки на живот и вмешиваешься без его разрешения.
— Не волнуйся, Фолетт, никакое решение не будет принято без мнения судьи. И без твоего мнения! Тебе скоро исполнится тринадцать лет. Решать будешь ты, только ты!
Броколи извивается, но кивает в знак согласия. Он выдает мне ещё несколько банальностей, настолько нелепых, что я уверена: он не читал моё дело. Он напоминает мне учителей средней школы на родительских собраниях (так это называется, даже для тех, у кого нет родителей), которые уже не помнят твоего имени и болтают общими фразами. Прежде чем Броколи ушел, запершись в своём кабинете, он выдал мне свою последнюю заготовленную тираду. Самое худшее он приберег на конец.
— Я оставляю вас с Бенедикт. Никуда не торопитесь. У вас есть время, Офелия. Помните, что наша задача — не разлучить вас с семьёй, а помочь вам воссоединиться с ней в наилучших условиях.
Какой придурок!
* * *
Ты выдвигаешь диван, это производит невообразимый грохот, тебе, похоже, наплевать на то, что ты поцарапаешь лакированный паркет на этаже Броколи, и ставишь его передо мной. Ты опускаешься на него. Я понимаю, что ты уже не могла больше стоять. Ты снова кладёшь руки на живот — то ли как на подушку, то ли как прижимаясь — и смотришь на меня так, будто можешь читать мои мысли.
— Что ты об этом думаешь, Фолетт?
Раз уж ты читаешь мои мысли, мне не нужно выбирать слова с осторожностью.
— Вы хотите меня выгнать, да? Отправить обратно к отцу?
— Никто этого и не говорил. И ты достаточно умна, чтобы это понять. Ты прекрасно знаешь, что у тебя всегда будет выбор.
— Но всё равно вам было бы очень удобно избавиться от меня!
— Ты действительно так думаешь?
Ты смотришь на меня с настоящей материнской нежностью. Твои глаза кажутся искренними, но твои руки лгут, прижатые по всей ширине живота.
— Да! Я думаю, что в вашей профессии учат не привязываться. Думаю, в глубине души вам плеватаь на меня и на Нину, и вы совершенно правы, учитывая, как мы обе доставляем вам столько хлопот. Думаю, ваша единственная забота — это ваш ребенок, и в этом вы тоже совершенно правы, потому что у вашей маленькой куколки будет гораздо больше шансов, чем у нас. И что, по крайней мере, ваш ребенок ответит вам взаимной любовью!
Вы спокойны, умиротворены.
— Фолетт, не путай всё. Я здесь, чтобы поговорить о тебе, а не обо мне.
Как бы мне хотелось увидеть, как ты взорвёшься…
— Прекрасно, Бене. Вы не хотите говорить о себе, я не хочу говорить о себе.
… услышать, как ты признаёшь, что ненавидишь меня.
— Я никогда не заставляла тебя со мной разговаривать, Фолетт.
