уже не выносишь холода (ты засмеялась, глядя на серое небо). Моя маленькая Фолетт, я должна возвращаться. У меня там своя жизнь. Но я хотела увидеться с тобой перед этим. Чтобы всё объяснить.
Что объяснить?
И тут ты вывалила на меня целую лавину аргументов, словно огромную волну, чтобы окончательно меня затопить: что тебе очень жаль, что ты не можешь оставить меня у себя, что ты слишком старая, что живешь слишком далеко, что место такой полной жизни девочке, как я, не рядом с пожилым человеком, как ты, что обо мне здесь хорошо позаботятся, что это лучшее решение для всех. Мама ушла на небо Нормандии, она смотрела на меня, видела всё, что я делала, и я тоже не должна была слишком отдаляться от папы — так гласил закон, он оставался моим папой, даже из глубины своей тюрьмы…
Твой голос задрожал.
— Невозможно предсказать, сколько времени он там пробудет. Неизвестно, моя дорогая. Неизвестно, что будет с твоим папой. Неизвестно, был ли он тем, кто толкнул твою маму. Может быть, он сам этого не знает. Так он и говорит, что не помнит. Это так ужасно. О, моя Фолетт, моя Фолетт.
Ты обняла меня. Ты плакала. Ты плакала и покидала меня. И что ещё хуже, сквозь слёзы ты поклялась мне:
— Я вернусь за тобой. На каникулы. На юг. Ты приедешь к нам.
К нам? О ком ты говорила, бабушка? Дедушка уже давно умер, так мне сказали.— Я буду писать тебе, внучка.
Ты так и не вернулась ко мне, бабушка. Ты мне так и не написала. Только позвонила, один или два раза, в первый год.
Теперь, когда ты уже достаточно извинилась, я ясно видела, что тебе не терпится уйти. В парке мальчишки играли в футбол. Они занимались только этим с утра до вечера. Глядя на них, я думала, что все мальчишки с Прерии станут чемпионами мира: только в детских домах можно найти достаточно игроков, чтобы играть в футбол целый день.
Прежде чем ты встала, я осмелился спросить тебя:
— А что стало с Болдуком?
— Кем?
— Болдук, мой котик?
На этот раз я ясно увидела, что ты не лгала.—
А? Не знаю… Понятия не имею.
— Ничего страшного, бабушка.
А я-то лгала! И ты это прекрасно поняла. Ты посмотрела мне прямо в глаза, откинув в сторону каштановую прядь волос. И без предупреждения задала мне единственный вопрос, который мог меня удивить:
— У тебя ещё есть книга со сказками Андерсена?
Ты знала об этой книге, бабушка Метте?
Я кивнула — так было проще, чем сказать «да. - Ты улыбнулась.
— Береги её. Я подарила её тебе, чтобы мама читала тебе из неё. Храни её всегда, это важно.
Я просто покачала головой, как кошка, просящая ещё ласки. А я просто хотела, чтобы ты сказала ещё пару слов. Ты это тоже поняла.
— Андерсен, тот, кто написал эти сказки, был датчанином. Как и мы. Я родом оттуда, из этой холодной страны. Вот почему я назвала твою маму Майей. А она назвала тебя Офелией. Если ты будешь читать эти сказки до тех пор, пока не выучишь их наизусть, они пригодятся тебе на всю жизнь.
Ты, казалось, задумалась, словно колебалась между всеми сказками, прежде чем выбрать, а потом спросила меня:
— Мама читала тебе «Гадкий утенок»?
Я снова кивнула. Я не часто видела тебя, бабушка, всего четыре раза за всю жизнь, но если бы мне пришлось выбрать одно воспоминание о тебе, я бы выбрала именно это. Тот момент, когда ты сказала мне:
— Ты, наверное, чувствуешь себя как гадкий утенок, да? Не на своём месте. (Ты снова подняла мою каштановую прядь.) Но, даже если тебе сегодня трудно в это поверить, послушай меня внимательно: ты станешь самым красивым лебедем, как твоя мама, от чего позавидуют все куры и индюшки в мире, а самые красивые павлины будут сражаться за право расправить перед тобой хвост.
И на этот раз, навсегда, ты поцеловала меня и ушла. Я слышала короткие разговоры в коридоре, а потом через стеклянную дверь увидела, как ты снова появилась на парковке. Ты подошла к большой серой машине, у которой работал двигатель. За рулем тебя ждал какой-то парень. Пожилой, элегантный. Седые волосы. Очки в темных оправах. Что-то вроде шелкового шарфа, помятого, обмотанного вокруг шеи, чтобы не простудиться. Кольцо на пальце. Я поняла, что означало слово «мы» и почему для меня не было места на Юге, где теплее, чем в Дании и в Нормандии.
Крупная машина пыталась выехать с мини-стоянки, твой старик возился с ней. Судя по тому, как он вел, вы так и не добрались до твоего Юга. Глядя, как ты исчезаешь, не оборачиваясь, словно улица «Контрат-Сосьяль» — это автомагистраль, а «Прери» — место отдыха, где бросают животных, я вновь вспомнила твои слова.
Неизвестно, моя дорогая. Неизвестно, что с твоим папой. Неизвестно, был ли это он, кто толкнул твою маму.
Если бы ты только знала, как мне на это наплевать, бабушка. Папа в тот вечер был другим человеком, им овладел кто-то другой. Мама предупреждала меня: когда он слишком много пил или курил, папа становился похожим на ребенка, который вытворяет глупости.
Ребенок, который вытворяет глупости, это не его вина.
Настоящий виновник — тот, кто не присмотрел за ним.
Тот, кто не откликнулся, когда его звали на помощь.
Единственный, кого мама умоляла, единственный, кто мог бы спасти её.
Единственный виновник — это Ришар Видам.
6
Нина
Я не проронила ни слова целую неделю, с тех пор как приехала в Прерию, ни с кем, кроме бабушки Метте. Я лежала на кровати и читала.
В тот вечер я открыла книгу «Красный и Золотой» на главе о Пусетте и смотрела на иллюстрацию, где Мая получает крылья, прежде чем стать королевой летающих существ. Потом, как и в другие вечера, я повернула голову. Не для того, чтобы следить за прохожими на улице, которые шли под моим окном! Я то бросала взгляд на книгу, то — на небо. Я наблюдала за облаками и самыми высокими ветвями цветущих вишневых деревьев в парке, пока у меня не начали болеть глаза, потому что, может быть, Мая, моя мама, была там, порхая между двумя цветками, не больше божьей коровки.
Это меня хорошо занимало! Я должна была оставаться
