себя, наполнили прекрасную поэтическую повесть значением, крайне далеким от намерений автора? Позднее мы еще вернемся к этому вопросу, а предварительно попытаемся защититься от обвинения в тенденциозном толковании тем, что сошлемся на следующее обстоятельство: мы пересказывали повесть почти исключительно собственными словами автора. Тот, кто сравнит наше воспроизведение с дословным текстом «Градивы», должен признать этот факт.
Быть может, для ряда читателей мы оказываем нашему автору дурную услугу, характеризуя его сочинение как психиатрический этюд. Мы почти слышим заявления, что писателю надлежит избегать соприкосновения с психиатрией, оставить описание болезненных состояний психики врачам. На самом деле ни один настоящий писатель не обращает внимания на эту условность. Ведь описание человеческой психики – важнейшая вотчина писателя; здесь автор всегда выступает как предшественник науки в целом и научной психологии в частности. Впрочем, граница между так называемыми нормальными и болезненными состояниями души довольно условна и настолько расплывчата, что, полагаю, каждый из нас на протяжении дня неоднократно через нее переступает. С другой стороны, психиатрия поведет себя неправильно, пожелай она сосредоточиться лишь на изучении только тяжелых заболеваний и сумеречных состояний, возникающих при грубых повреждениях тонкого психического аппарата. Легкие, подлежащие терапии отклонения от нормы, которые сегодня мы прослеживаем до расстройств во взаимодействии психических сил, интересуют нас ничуть не меньше; более того, лишь с их помощью возможно оценить признаки здоровья и понять симптомы тяжелой болезни. Таким образом, писатель вправе сотрудничать с психиатром, а психиатр – сотрудничать с писателем, и художественная трактовка психиатрической темы может быть вполне точной без утраты лирической красоты.
При всем том художественное описание истории болезни и излечения выглядит действительно корректно. Теперь, завершив пересказ повести и утолив желание узнать, чем закончилось дело, мы можем лучше оценить произведение в целом и далее воспроизвести его в технических терминах нашей науки, причем нам не должна мешать необходимость в повторении сказанного ранее.
* * *
Состояние Норберта Ханольда сам автор довольно часто называет «бредом», и у нас нет никаких оснований отбрасывать эту характеристику. В «бреде» мы можем выделить две основные особенности, с помощью которых это явление, разумеется, не описывается исчерпывающе, но все же зримо отделяется от прочих расстройств. Во-первых, бред относится к той группе болезненных состояний, которым не присуще непосредственное воздействие на тело и которые выражаются только посредством психических признаков; во-вторых, бред отличает тот факт, что в этом состоянии начинает господствовать «фантазия», то есть приобретается убежденность, влияющая на поступки. Если вспомнить путешествие Ханольда в Помпеи с целью отыскать в пепле своеобразный отпечаток ноги Градивы, здесь перед нами великолепный пример человеческого поведения под властью бреда. Психиатр, пожалуй, причислит бред Норберта Ханольда к большой группе параноидальных явлений и определит его, скажем, как «фетишистскую эротоманию», ибо ему наверняка бросится в глаза влюбленность юноши в каменное изображение, а всепоглощающий интерес молодого археолога к женским ступням и постановке ноги для упрощающего толкования подозрительно напоминает «фетишизм». Правда, все подобные системы классификации различных видов бреда по своему содержанию кажутся отчасти сомнительными и бесплодными[24].
Далее строгий психиатр тотчас заклеймит нашего героя как dégénéré[25], раз уж этот человек способен развивать бред на основе столь странного предпочтения, и примется изучать его наследственность, неумолимо подталкивающую индивидуума к подобной судьбе. Но здесь автор не следует за психиатром, причем вполне обоснованно. Он желает приблизить нас к герою, облегчить нам сочувствие; а диагноз dégénéré – будь он правильным или ошибочным – мгновенно отдаляет молодого археолога, поскольку мы, читатели, являемся нормальными людьми. Наследственные и конститутивные предпосылки состояния героя тоже мало заботят автора; вместо того он углубляется в психическое состояние героя, которое может объяснить происхождение бреда.
Кое в чем важном Норберт Ханольд ведет себя иначе, нежели обычный человек. Его не интересуют живые женщины; наука, которой он служит, перехватила этот интерес и перенаправила его на женщин из камня и бронзы. Ни в коем случае нельзя видеть тут незначительную странность; напротив, она образует основную предпосылку описанных событий, ведь однажды происходит так, что такое каменное изображение стягивает на себя все внимание, какого обыкновенно удостаивается живая женщина, и тем самым порождает бред. Затем перед нашими глазами разворачивается история того, как этот бред излечивается благодаря счастливому стечению обстоятельств, и в результате интерес с каменной женщины сдвигается обратно на живую. Автор не разъясняет, вследствие какого воздействия его герой начал испытывать отвращение к живым женщинам, только отмечает мимоходом, что такое поведение не объяснить телесной конституцией; скорее, здесь имеется толика вымышленной – мы бы добавили, эротической – потребности. Позднее мы узнаем, что в детстве герой не избегал других детей, водил дружбу с маленькой девочкой и был с нею неразлучен, делил с нею еду, давал ей тумаков и позволял трепать себя за волосы. В такой привязанности, в таком соединении нежности и агрессии выражается незрелая эротика детского возраста, воздействие которой проявляется позднее (зато неотразимо и неумолимо) и которую как детский эротизм обычно признают только врачи и художники. Наш автор ясно дает понять, что он придерживается того же мнения, допуская, чтобы при подходящем поводе у героя неожиданно пробудился живой интерес к женской походке и постановке ноги. Данное обстоятельство должно было ославить его в науке и среди женщин своего городка как «ножного фетишиста»[26], но подобное восприятие с необходимостью вытекает из его воспоминаний о подруге детства. Разумеется, эта девочка, еще будучи ребенком, щеголяла своеобразной походкой с почти отвесно поставленной при ходьбе стопой; благодаря изображению именно такой походки античный каменный барельеф приобрел для Норберта Ханольда столь важное значение. Но нужно указать, что художник при изображении причудливого проявления фетишизма оказывается в полном согласии с наукой. Со времен А. Бине[27] мы и вправду пытаемся свести фетишизм к эротическим впечатлениям детства.
Продолжительное отвращение к женщинам порождает индивидуальную склонность – или, как мы обычно говорим, индивидуальную предрасположенность к образованию бреда. Развитие психического расстройства начинается с того мгновения, когда случайное впечатление пробуждает забытое и (по крайней мере, частично) эротически окрашенное переживание детства. Стоит учитывать, что слово «пробуждается» – не совсем точное, если вспомнить дальнейшее развитие событий; нужно воспроизвести верное авторское описание в психологической манере выражения. При виде барельефа Норберт Ханольд не вспоминает, что такую постановку ноги уже видел когда-то у своей подруги детства; он вообще не вспоминает детство, однако воздействие барельефа обусловлено именно детским впечатлением. Значит, впечатление детства воскресает, становится активным, начинает оказывать воздействие на индивидуума, но не доходит до сознания, оставаясь «бессознательным», как мы сегодня привыкли выражаться, употребляя термин, столь востребованный в психопатологии.
