телесность видения – удивительно и подозрительно напоминает детское желание «тузить и лупить друг друга», как сообщает сама Зоя. А когда Градива говорит нашему археологу, что они, мол, уже делили завтрак две тысячи лет назад, ее слова приобретают внезапно осмысленность, если вместо исторического прошлого подставить личное прошлое – пору детства, столь ярко и живо сохранившуюся в памяти девушки, но как будто позабытую юношей. Мы начинаем неожиданно догадываться, что фантазии молодого археолога о Градиве могли быть отзвуком забытых воспоминаний о детстве. Значит, это не произвольные плоды воображения, а материал детских впечатлений, вытесненный из сознания, но по-прежнему сохранившийся. Нам придется доказывать такое происхождение фантазий по частям, пусть даже в виде обоснованных догадок. Скажем, тот факт, что Градива мнится Ханольду гречанкой, дочерью знатного человека, быть может, служителя Цереры, проистекает, возможно, из его обыденного знания: он знает, что девушку зовут греческим именем Зоя и что ее отец – профессор зоологии. Но если фантазии Ханольда суть преображенные воспоминания, то вполне можно рассчитывать, что в словах Зои Бертганг нам удастся отыскать указания на источники этих фантазий. Давайте внимательно вслушаемся в ее рассказы о тесной дружбе детских лет и о том, как развивались эти детские отношения в дальнейшем.
* * *
«Тогда, до того времени, пока нас не стали называть – сама не знаю, отчего – подростками, во мне жила необыкновенная привязанность к вам, и я думала, что в целом мире не смогла бы никогда найти себе лучшего друга. Матери, сестры или брата у меня не было, для моего отца медянка в спирту была интереснее меня, но ведь кто-нибудь должен иметь друзей – в том числе и девушка, – чем можно было бы занять свои мысли и все то, что с ними связано. Этим вы были тогда для меня, но, когда на вас обрушилось это несчастье – археология, я сделала открытие, что ты – простите, но ваше галантное нововведение звучит так нелепо и так не гармонирует с тем, что я хочу выразить, – и я хотела сказать: тогда именно стало ясно, что из тебя сделался несносный человек, который, по крайней мере для меня, не имел ни глаз на лице, ни языка во рту, ни воспоминаний, тех, какие у меня прочно сохранились о нашем детстве. Если я тебе казалась другой, чем прежде, то это потому, что, встречаясь изредка со мною в обществе – последний раз это было еще прошлой зимой, – ты не замечал меня, не разговаривал со мною. Впрочем, ты не делал для меня исключения, а поступал точно так же и по отношению к другим. Для тебя я была пустым пространством; со своим белокурым локоном, за который я раньше так часто таскала тебя, ты был скучный, сухой и молчаливый, как чучело какаду, и притом важный, как археоптерикс, вроде бы так называется это птицеподобное ископаемое. Но я все же никогда не подозревала, чтобы в твоей голове могла зародиться такая дикая фантазия – принять меня в Помпеях тоже за ископаемое, и притом ожившее. Когда ты так неожиданно появился предо мною, мне стоило изрядного труда понять, какой нелепый бред завладел твоим воображением. Но потом это только забавляло меня и нравилось мне, несмотря на свое безумие. Повторяю, этого я за тобой не подозревала».
* * *
Что ж, девушка достаточно внятно рассказывает нам, во что с годами переросла былая детская дружба. У нее эта дружба переродилась в сердечную привязанность, ибо любой девушке потребен кто-то, кому она может подарить свое сердце. Фрейлейн Зоя, воплощение рассудка и ясности, без стеснения распахивает перед нами окно в свою душевную жизнь. Почти всякая нормально развитая девушка обращает свою симпатию в первую очередь на отца, а Зоя, лишенная прочих членов семьи, была к тому особенно склонной. Однако ее отец пренебрегал дочерью, все его внимание поглощала наука. В итоге ей пришлось искать замену, и потому-то она так сильно привязалась душой к своему другу детства. Когда же тот перестал ее замечать, любовь не исчезла, а напротив, лишь усилилась, ибо Норберт уподобился ее отцу, с головой ушел в науку и вследствие этого начал избегать жизни – и Зои. Тем самым она сохраняла верность в неверности, вновь обрела в возлюбленном отца, объединила их в своем чувстве (или, можно сказать, чувственно отождествила одного с другим). Каково подтверждение обоснованности этого небольшого психологического анализа, будто бы столь произвольного? Сам автор подбрасывает нам крайне характерную подробность: когда Зоя описывает превращение друга своего детства, так ее огорчившее, то обижает Ханольда сравнением с археоптериксом – птицеподобным чудовищем из области археологической зоологии. Тем самым она подбирает единственно верное конкретное выражение для тождества обоих мужчин; ее досада в равной степени обращена и на возлюбленного, и на отца. Археоптерикс становится своего рода компромиссом, или промежуточным представлением, в котором размышления о причудах возлюбленного сливаются с аналогичными размышлениями об отце.
У юноши все протекало иначе. Наука о древности захватила его целиком и побудила интересоваться только женщинами из камня и бронзы. Детская дружба погибла, не успев перерасти в страсть, а воспоминания о ней оказались забыты столь прочно, что он не узнавал подругу детства при встречах в обществе и не обращал на нее внимания. Разумеется, если продолжать анализ, то мы вправе усомниться, является ли «забывание» подходящим психологическим описанием участи этих воспоминаний у нашего археолога. Есть разновидность забывания, когда память пробуждается с большим трудом даже под воздействием могучих внешних сил, так, словно ей отчаянно мешает внутреннее сопротивление. Такое забывание получило в психопатологии название «вытеснение»; данный случай на страницах книги является, по-видимому, примером такого вытеснения. Вообще-то мы не знаем, связано ли забывание впечатлений с утратой следов воспоминаний в душевной жизни; однако о «вытеснении» можно с определенностью утверждать, что оно не тождественно гибели или разложению воспоминаний. Конечно, вытесненное содержание, как правило, не может пробиться в сознание сразу, подобно воспоминанию, но оно остается вполне дееспособным и в один прекрасный день, из-за какого-либо внешнего воздействия, способно обернуться психическими последствиями, которые можно назвать плодами переработки забытого воспоминания. Можно предположить, что в фантазиях Норберта Ханольда о Градиве налицо следы вытесненных воспоминаний о детской дружбе с Зоей Бертганг. Возвращение вытесненного чаще всего происходит тогда, когда к вытесненным впечатлениям присоединяются эротические чувства, когда сама любовная жизнь человека подвергается вытеснению. Здесь будет справедливым древнее латинское изречение, изначально, по всей видимости, призванное изгонять внешние влияния, а не внутренние конфликты: Naturam expellas furca, tamen usque recurret[20]. Это изречение,
