href="ch2-11.xhtml#id250">[11] он отправился осматривать Помпеи, а затем, избавившись от сопровождающего, принялся бесцельно бродить по городу, почему-то не вспоминая, что некоторое время назад, во сне, присутствовал здесь при погребении улиц и зданий под пеплом. Когда в «жаркий и святой» полуденный час, который древние называли временем духов, прочие посетители раскопок скрылись из вида, а залитые лучами солнца развалины опустели, в нем опять пробудилась способность перенестись мысленно в исчезнувшую жизнь – без помощи науки. «То, что она [наука] с архиученым видом преподносила нам сквозь сжатые губы в качестве мудрости, представляло лишь раздутое ничтожество… То, чему она учила, было только безжизненным археологическим воззрением, а то, что она говорила, было мертвым языком филологов. Она не учила понимать душою, чувством, сердцем… кто жаждал такого познания, тому оставалось уйти одиноко в жаркую полуденную тишину к остаткам прошлого, чтобы смотреть не плотскими глазами и слушать не телесными ушами. Тогда… мертвые пробуждались, и Помпеи начинали опять жить» (с. 55).
Оживляя давнее прошлое посредством своего воображения, он неожиданно увидел девушку, в которой безошибочно опознал Градиву с барельефа: та вышла из дома, быстро и ловко пересекая по лавовым камням улицу, в точности как во сне накануне, когда затем простерлась на ступенях храма Аполлона. «Вместе с этим воспоминанием у него впервые достигла сознания другая мысль: очевидно, сам не осознавая своего побуждения, он отправился в Италию, прямо в Помпеи, не останавливаясь в Риме и Неаполе, именно затем, чтобы поискать следов Градивы, следов в буквальном смысле, ибо, при ее своеобразной походке, она должна была оставить в пепле особый, отличный от всех, отпечаток пальцев ноги» (с. 58).
* * *
Напряжение, в котором до сих пор держал нас автор, на мгновение перерастает в этом месте в болезненное замешательство. Дело не только в том, что наш герой явно утратил душевное равновесие; мы и сами растерялись, узрев видение Градивы, которая прежде была мраморным изображением, а потом сделалась воображаемым образом. Это галлюцинация нашего героя, одурманенного бредом? Или «настоящий» призрак? Или живой человек? Нам нет нужды верить в привидения, чтобы отыскать ответы на эти вопросы. Ведь художник, назвавший свою повесть «фантазией», до сих пор не нашел повода объяснить нам, пребываем ли мы в нашем, известном своей будничностью и подчиненном законам науки мире – или нас хотят увести в иной, вымышленный мир, в котором духам и привидениям присуща реальность. Как доказывают примеры Гамлета, Макбета, мы без колебаний готовы следовать за творцом в такой мир. Бред мечтательного археолога надлежит мерить в таком случае другой меркой. Более того, если признать, сколь неправдоподобно встретить живого человека, целиком схожего с античным изображением на камне, выбор возможностей сведется всего к двум – это либо галлюцинация, либо полуденный призрак. Малая подробность описания вычеркивает первую возможность: крупная ящерица недвижно лежит под лучами солнца, но убегает от приближающейся Градивы по лавовым камням. Итак, это не галлюцинация, а нечто за пределами разума нашего мечтателя. Но способна ли реальность rediviva[12] потревожить ящерицу?
* * *
Перед домом Мелеагра[13] Градива исчезает. Мы ничуть не удивляемся тому, что Норберт Ханольд продолжает грезить, будто в пору полуденных призраков Помпеи вокруг него вновь оживают, а с ними оживает и Градива, которая пришла в дом, где обитала до злосчастного августовского дня 79 года. В голове Ханольда мелькают остроумные предположения о личности владельца, по имени которого, видимо, назван дом, и об отношении к нему Градивы; эти мысли доказывают, что теперь наука полностью подчинена фантазиям. Внутри дома он вдруг снова сталкивается с призраком, который сидит на стертых ступеньках между двумя желтыми колоннами: «У нее на коленях лежало развернутым что-то белое, чего глаз его не в состоянии был разглядеть; казалось, это был листок папируса…» Вспомнив свои догадки о ее происхождении, юноша заговорил с призраком по-гречески, сам не ведая, доступна ли призрачному существу способность к общению. Она не отвечала, и он перешел на латынь, на что девушка с улыбкой произнесла: «Если вы хотите со мной разговаривать, вам придется говорить по-немецки».
* * *
Сколь постыдны эти слова для читателей! Выходит, автор над нами потешался и бликами солнечного света Помпей завлек нас в некий небольшой бред, дабы мы с умеренной строгостью судили того бедолагу, кто и вправду изнемогает под лучами полуденного солнца. Теперь-то, оправившись от короткого замешательства, мы твердо знаем, что Градива – молодая немка из плоти и крови, хотя прежде думали, что это менее всего возможно. Теперь-то в своем спокойном превосходстве мы можем дожидаться раскрытия отношений между девушкой и каменным изображением, можем не терзать себя догадками, каким образом нашему молодому археологу удалось сотворить фантазию, указывающую на реальную личность, – это вскоре разъяснится.
* * *
В отличие от нас, герой какое-то время остается в плену бреда, ибо, как говорит автор, «вера, которая дарит людям блаженство, всегда заключает в себе много необъяснимого» (с. 121). Кроме того, этот бред был, по всей видимости, отчасти обусловлен тем, что таилось внутри Ханольда, но чего нет в нас самих. В его случае бред явно нуждался в действенном лечении, чтобы вернуть юношу к жизни. А между тем ему оставалось лишь приспосабливать свое наваждение к чудесному опыту. Градива, погибшая вместе с остальными жителями засыпанных пеплом Помпей, могла быть только полуденным призраком, возвратившимся в мир живых в короткую пору духов. Но почему же он, услышав ответ на немецком языке, восклицает: «Я знал, что твой голос так звучит!» Не только мы, читатели, но и сама девушка обязана спросить, а Ханольд обязан признать, что никогда раньше не слышал ее голос, хотя мог предполагать иное, когда, в сновидении, он ее окликнул, а она легла на ступени храма. Он попросил ее повторить эту сцену, однако она поднялась, бросила на него удивленный взгляд и, сделав несколько шагов, исчезла между колоннами дворика. Перед этим ее несколько раз облетела прекрасная бабочка; Ханольд принял насекомое за посланца Аида, который напомнил усопшей о возвращении, так как пора полуденных духов истекала. Юноша успел крикнуть вдогонку исчезающей девушке: «Вернешься завтра опять сюда в полдень?» Правда, читателям, которым доступны более трезвые толкования, кажется, что молодая дама усмотрела в словах Ханольда что-то неприличное и удалилась, почувствовав себя оскорбленной (она ведь ничего не могла знать о его сновидении). Быть может, она уловила эротическую сторону его просьбы, которая для самого Ханольда была продиктована именно связью со сновидением?
После исчезновения Градивы наш герой принялся скрупулезно изучать за обедом всех
