постояльцев отеля «Диомед», а затем отеля «Сюисс», и так удостоверился, что ни в одном из двух известных ему мест проживания в Помпеях нет человека, обладающего хотя бы отдаленным сходством с Градивой. Разумеется, он отбросил как абсурдную надежду и вправду встретить Градиву в одном из этих двух отелей. А подаренное горячей почвой Везувия вино помогло усилить опьянение, в котором он провел день.
Наутро, как и следовало ожидать, Ханольд вновь отправился на раскопки, чтобы к полудню очутиться возле дома Мелеагра; предвкушая этот миг, он проник в Помпеи необычным способом, через старую городскую стену. Куст асфоделя, усыпанный белыми цветами-колокольцами, показался ему достаточно многозначительным – как цветок загробного мира, и он сорвал ветку и взял с собой. Пока он ждал, вся наука о древности представлялась ему бессмысленной и безразличной к жизни, ибо им завладел иной интерес – «какими физическими свойствами обладает существо, одновременно и мертвое и живое, хотя бы только в полуденный час привидений» (с. 80). Еще он опасался, что не встретится с девушкой (быть может, возвращаться к живым той дозволено лишь через продолжительное время); завидев ее снова между колоннами, он счел это видение проделками своей фантазии, что вырвало у него полное боли восклицание: «О, если бы ты еще жила!» Однако на сей раз он явно настроен более критично, ибо видение располагает голосом и спрашивает его, не ей ли предназначены эти белые цветы, а затем, любопытствуя, затевает долгую беседу.
Читателям, которых Градива уже интересует как живая личность, писатель сообщает, что недовольство и возмущение, которые выражал ее взгляд накануне, уступили место пытливой любознательности. Она принялась выпытывать у Ханольда, что означали те странные слова, когда он настаивал, чтобы она легла на ступени; так она узнала о сновидении, в котором погибла вместе со своим родным городом, а еще о мраморном барельефе и о положении ноги, привлекшем внимание археолога. Сразу же ей захотелось показать свою походку наяву, причем единственным отличием от прообраза в сандалиях становятся ботинки песочного оттенка из тонкой кожи, этакая дань современности (они «лучше защищают от пыли и дождя»). Девушка, похоже, готова разделить с Ханольдом его наваждение, которое выведала из разговора, и ничуть не возражает. Лишь единожды она словно забыла о роли, которую играла, поддавшись собственным эмоциям, когда Ханольд, мыслями сосредоточенный на барельефе, стал говорить, что узнал ее с первого взгляда. Если в этот момент беседы она еще не знала о барельефе, то, вполне естественно, не поняла слов Ханольда, но быстро взяла себя в руки, и только для нас, по-видимому, отдельные ее фразы звучат двусмысленно, как если бы она подразумевала нечто реальное и современное, – например, когда она сожалеет, что юноше не удалось отыскать походку Градивы на улице: «Как жаль… тебе бы, пожалуй, и не понадобилось это длинное путешествие сюда» (с. 89). Узнав, что изображению на барельефе Ханольд дал имя «Градива», девушка сообщает свое настоящее имя – Зоя. Он говорит: «Это имя тебе очень к лицу, но оно кажется горькой насмешкой, ибо Зоя значит “жизнь”». Ответ гласит: «Нужно мириться с непреложным, и я уже давно привыкла к мысли, что я мертва». После обещания прийти завтра в то же время на то же самое место она прощается, попросив отдать ей ветку асфоделя: «Другим девушкам дарят весною розы, но для меня цветок забвения из твоих рук самый подходящий…» (с. 90). Грусть, конечно же, подобает давно умершим, которые оживают лишь на краткий срок.
* * *
Мы начинаем кое-что понимать и даже ощущать надежду. Если молодая дама, в которой ожил образ Градивы, воспринимает бред Ханольда столь достоверно, то, быть может, ее цель состоит в избавлении юноши от этого бреда. Тут нет иного пути; любые возражения напрочь закрывают возможность переубедить. Да и полноценное лечение таких заболеваний в действительности подразумевает исходное согласие с бредовыми измышлениями, которые далее следует тщательно и полно изучить. Если Зоя окажется подходящим выбором, мы вскоре узнаем, как именно излечивают от бреда, подобного бреду нашего героя. Еще было бы полезно узнать, откуда вообще берется такой бред. Может показаться странным (но тому найдутся примеры и параллели), совпади между собой лечение и изучение бреда, раскрывайся история возникновения последнего прямо в ходе его разложения на составляющие. Конечно, можно заподозрить, что в итоге наш случай болезни может завершиться «обычной» любовной историей, но нельзя пренебрегать целительной силой любви в столкновении с бредом, а ведь одержимость нашего героя барельефом Градивы есть подлинная влюбленность, разве что в нечто минувшее и неживое.
* * *
После исчезновения Градивы раздается в отдалении «похожий на хохот» крик птицы, пролетающей над руинами города. Оставшись один, юноша поднимает белый предмет, забытый Градивой; это не листок папируса, а альбом для эскизов с карандашными рисунками различных мест Помпей. Можно предположить, что девушка забыла альбом преднамеренно, в залог своего возвращения, ведь мы утверждаем, что люди ничего не забывают без тайной подоплеки или скрытого мотива.
Остаток дня принес нашему герою множество причудливых открытий и подтверждений, однако он не позаботился свести их в одно целое. В стене портика, где исчезла накануне Градива, он заметил узкую щель, достаточно широкую для того, чтобы пропустить необычайно стройного человека. Ему стало ясно, что Зое-Градиве не было необходимости погружаться в землю; сама идея выглядит столь нелепой, что он стыдится своей прежней веры. Девушка явно воспользовалась этим путем, чтобы попасть в свой склеп. Тут некая легкая тень растворилась в конце улицы гробниц, перед так называемой виллой Диомеда[14].
Охваченный теми же чувствами, что накануне, и озабоченный теми же сомнениями, Ханольд вновь пустился бродить по окрестностям Помпей. Его мысли обращены к телесным качествам Зои-Градивы. Можно ли ощутить хоть что-нибудь, если дотронуться до ее руки? Некий странный позыв вызывает у него намерение поставить такой эксперимент; впрочем, не менее сильное опасение удерживает его от этого шага, даже в мыслях.
На пропеченном солнцем склоне он встретил пожилого господина, который, судя по снаряжению, был, видимо, ботаником или зоологом и, кажется, кого-то ловил. Этот человек спросил у Ханольда: «Вы тоже интересуетесь Faraglionensis[15]? Раньше я не предполагал, но теперь считаю весьма вероятным, что они водятся не только на Фаральонах[16] у Капри, и если терпеливо и усердно поискать, то можно найти их и на материке. Средство, предложенное коллегой Эймером[17], действительно хорошо, я уже не раз применял его с полным успехом. Пожалуйста, не шевелитесь» (с. 96). Тут новый знакомец прервался и поднес петлю, сплетенную
