другого» (с. 10). После тщательного наблюдения ему пришлось признать, что в действительной жизни походку Градивы не найти, и это обстоятельство преисполнило его сожалением и огорчением.
Вскоре ему приснился жуткий сон, в котором он очутился в древних Помпеях накануне извержения Везувия и стал очевидцем гибели города. «Стоя на краю Форума у храма Юпитера, он вдруг увидел недалеко от себя Градиву; до этой минуты ему даже в голову не приходило, что она может быть здесь, но теперь сразу показалось естественным, что она, помпеянка, живет в своем родном городе в одно время с ним, хотя он этого и не подозревал» (с. 12). Страх за ее участь исторг из него предостерегающий оклик, на который девушка, мирно шагая по улице, обернулась – но затем беспечно продолжила свой путь до портика храма[9], а там присела на ступеньку лестницы и медленно улеглась, тогда как ее лицо становилось все бледнее, словно превращалось в мрамор. Добежав до портика, Ханольд нашел девушку простертой на ступенях со спокойным выражением лица, как если бы она заснула, а клочья пепла тем временем покрывали ее фигуру.
Когда он проснулся, в его ушах еще звучали крики жителей Помпей, моливших о помощи, а крикам вторил приглушенно грохотавший прибой взволнованного моря. Но даже после того как вернувшееся сознание подсказало, что эти звуки – всего-навсего шумы пробужденного большого города, он долго верил в истинность увиденного во сне; а когда наконец отделался от мысли, что ему выпало узреть гибель Помпей, случившуюся почти два тысячелетия назад, у него все же теплилось искреннее убеждение, что Градива жила в Помпеях и была там погребена под слоем пепла вместе с остальными в 79 году. Под воздействием этого сновидения он впервые за все время своих фантазий о Градиве начал оплакивать девушку как живого человека, потерянного навсегда.
Как-то он, обуреваемый такими мыслями, высунулся из окна, и его внимание привлекла канарейка, которая громко пела в своей клетке на распахнутом окне в доме напротив. Внезапно в сознании молодого человека, который едва очнулся от грез, как будто что-то щелкнуло, и ему почудилось, что он заметил на улице фигуру, похожую на Градиву, даже узнал ее характерную походку. Не раздумывая он поспешил на улицу, чтобы ее догнать; только хохот и насмешки прохожих над его неприличной утренней одеждой заставили Ханольда быстро вернуться в свою квартиру. Дома же он снова заслушался пением канарейки в клетке; в этой птице он вдруг увидел себя самого – он ведь тоже как бы сидел в клетке, пускай для него было проще высвободиться. Будто продолжая грезить – или, быть может, виной всему был свежий весенний воздух, – он обрел решимость предпринять по весне путешествие в Италию; научный предлог для поездки вскоре нашелся, хотя юношу «натолкнуло на мысль о путешествии какое-то смутное чувство» (с. 24).
* * *
Давайте прервем изложение на этом путешествии, в которое юноша вознамерился отбыть по столь непроясненной причине, и присмотримся к личности и поведению нашего героя. Он в своих поступках по-прежнему кажется нам непонятным и безрассудным; мы не догадываемся о том, каким образом его причуды и безрассудство можно увязать с человеческими слабостями и вызвать в нас сопереживание. Автор, разумеется, располагает привилегией оставлять читателя в неопределенности; красотой языка и своеобычностью идей он заведомо окупает то доверие, которое даруют читатели, и те симпатии, которые приуготовлены с их стороны для его героя. О том сообщается вдобавок, что археологом он стал по семейной традиции, из-за своего последующего одиночества и независимости в деньгах полностью погрузился в науку и совершенно отвернулся от жизни вокруг и ее утех. Для него мрамор и бронза были по-настоящему живыми, только они выражали цель и ценность человеческого бытия. Однако природа – может быть, с благожелательным умыслом – наполнила его суть и ненаучным в своей полноте свойством: он обладал чрезвычайно яркой фантазией, которая проявляла себя не только в сновидениях, но и при бодрствовании. Этот разлад между воображением и рассудком обрекал его вырасти творческим человеком или невротиком, он принадлежал к тем людям, царство которых – не от мира сего[10]. Вот почему его интерес сосредоточился на барельефе с изображением девушки, шагающей своеобразной походкой; он сплел вокруг нее свои фантазии, придумал ей имя и происхождение, переместил воображенную фигуру в погребенные более 1800 лет назад Помпеи и, после диковинного и страшного сна, воплотил фантазию о жизни и гибели девушки по имени Градива в бред, который начал определять его поступки. Такие плоды воображения покажутся нам удивительными и необъяснимыми, столкнись мы с ними в действительности. Поскольку же наш герой Норберт Ханольд – образ вымышленный, хочется, пожалуй, задать робкий вопрос его создателю – руководствовался ли он в своем вымысле иными силами, кроме собственного произвола?
* * *
Мы оставили нашего героя в миг, когда он, ведомый песней канарейки, решил отбыть в Италию, причем цель путешествия была неясна ему самому. Далее мы узнаем, что цель и необходимость этого путешествия оставались для него загадкой. Душевное беспокойство и неудовлетворенность гонят его из Рима в Неаполь и еще южнее. Его окружает толпа путешественников-новобрачных, он вынужден иметь дело с велеречивыми «Августами» и «Гретами», но не может понять их побуждений. Ему приходит на ум, что среди всех людских сумасбродств «первое место занимает брак – как самая крупная и самая непонятная [форма], и все эти бессмысленные свадебные путешествия в Италию являются верхом человеческой глупости» (с. 27). В Риме его сон нарушает соседство влюбленной парочки, и он немедленно сбегает в Неаполь, только для того, чтобы найти там новых «Августа и Грету». Уяснив из их разговоров, что большинство «птичьих пар» и не думает вить гнезда над остатками Помпей, а направляется на Капри, он решает поступить вопреки им и, «нежданно-негаданно» для себя, через несколько дней оказывается в Помпеях.
Впрочем, и там он не обретает желанного покоя. Теперь вместо новобрачных пар, бередивших его душу и обременявших его чувства, ему начинают досаждать комнатные мухи, в которых он склонен видеть воплощение всего дурного и излишнего. Мучители обоего рода как бы сливаются воедино; отдельные пары мух напоминают ему новобрачных и словно тоже говорят друг другу на своем языке «мой единственный Август» или «моя сладкая Грета». Мало-помалу наступает осознание: «причина его неудовлетворенности коренится не только во внешних условиях, но до известной степени и в нем самом» (с. 42). Он «чувствовал, что ему чего-то не хватает, – но чего именно, не мог себе уяснить».
На следующее утро через Ingresso
