из длинного стебля травы, к расщелине в скале, откуда выглядывала отливающая голубым головка ящерицы. Ханольд покинул охотника за ящерицами, мысленно усмехаясь: «Какие нелепые фантазии могут побудить человека к дальней поездке в Помпеи» (естественно, самого себя он не критиковал и не отвергал намерение отыскать в местном пепле отпечаток ноги Градивы). Лицо охотника показалось ему знакомым, словно они мельком встречались в одной из двух гостиниц, даже, быть может, перекинулись словечком-другим.
Дальнейшие блуждания привели юношу окольным путем к дому, прежде не посещенному; это оказалась гостиница «Альберго дель Соле». Бездельничавший хозяин, завидев путника, не упустил случай расхвалить свой дом и содержащиеся в нем ценности, найденные в земле Помпей. По словам хозяина, прямо на его глазах около Форума откопали молодую пару влюбленных, которые, сознавая неизбежность гибели, крепко обнялись в преддверии смерти. Об этой истории Ханольд уже слышал раньше и пожимал плечами по ее поводу: мол, это выдумка буйного фантазера-рассказчика; но сейчас он откликнулся на слова хозяина с полным доверием, которое лишь окрепло, когда тот принес покрытую зеленой патиной металлическую застежку, якобы подобранную когда-то в пепле рядом с останками девушки. Ханольд приобрел застежку, не испытывая и доли сомнений, а на выходе из albergo[18] увидел в открытом окне склоненную ветку асфоделя, усыпанную белыми цветами, и вид погребальных цветов послужил подтверждением подлинности нового приобретения.
Благодаря этой застежке им овладело новое наваждение – или, скорее, частичное продолжение старого (не очень-то удачное предзнаменование для начавшегося лечения). Молодую пару крепко обнявшихся влюбленных извлекли из пепла недалеко от Форума, а сам он во сне видел Градиву как раз там, на ступенях храма Аполлона. Не могло ли случиться так, что она ушла за Форум, чтобы встретиться с кем-то и вместе погибнуть? Из этого предположения выросло мучительное чувство, которое мы вправе уподобить ревности. Ханольд усыпил свою подозрительность, признав недостоверность измышления, и оправился настолько, что сумел даже поужинать в отеле «Диомед». Там его внимание привлекли двое новеньких гостей – Он и Она; из-за определенного сходства, несмотря на разный цвет волос, он принял их за брата и сестру. Эти люди первыми из встретившихся ему в ходе путешествия вызвали у него симпатию. Красная соррентийская роза, которую носила молодая девушка, пробуждала в нем какие-то воспоминания, но поймать их никак не удавалось. Наконец, он пошел к себе и увидел сон – странный и бессмысленный вздор, явно связанный с событиями минувшего дня. «Где-то на солнцепеке сидела Градива, делала из травы силок, чтобы поймать ящерицу, и говорила: “Пожалуйста, не шевелись, – коллега права, средство действительно хорошо, она уже применяла его с полным успехом”». Он прогнал это сновидение, не просыпаясь, посредством критической мысли – дескать, что за откровенная чушь; ему удалось избавиться от нелепого сна благодаря незримой птице, что издала короткий хохочущий крик и унесла ящерицу в клюве.
Несмотря на весь этот кавардак, он проснулся с ясной головой и окрепшим. Розовый куст с цветками, один из которых вчера красовался на груди молодой дамы, напомнил ему, что ночью кто-то сказал: мол, весной принято дарить розы. Не тратя времени на раздумья, он сорвал несколько цветков, и это происшествие почему-то раскрепостило его ум. Он понял, что больше не чурается людей, и отправился привычной дорогой в Помпеи, обремененный розами, металлической застежкой и альбомом для эскизов, размышляя по дороге обо всем, связанном с Градивой. Старый бред дал трещину, юноша гадал, способна ли девушка появляться в Помпеях не только пополудни, но и в другие часы. Эти мысли заставили вспомнить ту часть сновидения, которая присоединилась последней, а вызванная ею ревность терзала его во множестве обличий. Он почти желал, чтобы призрак оставался видимым только ему одному и ускользал от восприятия других; тогда, вопреки прочим обстоятельствам, он мог бы считать его своей исключительной собственностью. На прогулке в ожидании полудня его подстерегала неожиданная встреча. В Casa del fauno[19] он наткнулся на две фигуры, которые, видимо, считали, что находятся в укромном уголке, и крепко обнимались, а их губы слились в поцелуе. С удивлением он признал в них вчерашнюю симпатичную пару, вот только для брата и сестры их нынешнее поведение выглядело чрезмерным, объятья и поцелуй затянулись слишком уж надолго; значит, это очередная влюбленная пара, по всей видимости, молодые новобрачные, очередные Август и Грета. Как ни забавно, на сей раз парочка внушила ему удовольствие, и он робко, словно опасаясь нарушить некий тайный обряд, удалился незамеченным. Уважение к другим, которого ему так долго недоставало, вдруг восстановилось.
У дома Мелеагра его охватил сильнейший страх встретить Градиву в обществе другого мужчины, и он не нашел ничего лучшего, чем приветствовать девушку вопросом: «Ты одна?» С немалым трудом он заставил себя вспомнить, что сорвал для нее розы, и признался в новом наваждении – будто она и есть та девушка, которую нашли близ Форума в объятиях возлюбленного, владелица зеленой застежки. Не без насмешки Градива спросила, где он нашел эту штуковину – не на солнце ли? Ведь солнце (она употребила слово «Sole») способно изрядно путать мысли. Он признал, что у него и вправду немного кружится голова, и Градива для исцеления предложила разделить с нею маленький завтрак, протянула ему половину булки, завернутой в папиросную бумагу, а вторую половину с явным аппетитом съела сама. При этом между ее губами блестели безупречные зубы, на которых негромко хрустела корка. На ее слова: «Мне сейчас кажется, что мы уже однажды таким же образом ели вместе хлеб две тысячи лет назад. А ты не помнишь?» (с. 118) он не сумел найти ответа, но укрепление умственных способностей благодаря еде, наряду со всеми признаками реальности происходящего в поведении девушки, оказало свое воздействие. Рассудок пробудился и подверг сомнению тот бред, что Градива – всего-навсего полуденный призрак; с другой стороны, тут можно было бы возразить, что она сама сказала, будто две тысячи лет назад уже делила с ним завтрак. При таком противоречии напрашивалась мысль прибегнуть к эксперименту как средству разрешения сомнений, и Ханольд проделал нужное с немалой ловкостью, благо мужество к нему вернулось. Ее левая рука с длинными пальцами спокойно лежала на колене, а комнатная муха, нахальством и бесполезностью которой он раньше так возмущался, присела на нее. Внезапно ладонь Ханольда взметнулась вверх и довольно крепко ударила по мухе – и руке Градивы.
Эта смелая попытка принесла двойной результат: прежде всего он с радостью убедился, что коснулся настоящей, несомненно, живой и теплой человеческой руки. Зато выговор девушки заставил его в испуге
