Глава 3. Большая работа.
- А она у вас совсем не кричит...
- Да с чего бы ей кричать? Я ничего неприятного не делаю, правда, Полиночка? - Люда улыбается сначала лежащей на массажном столике пятимесячной девочке, потом - ее матери. Ребенок довольно пускает пузыри из слюны, Люсины руки заняты привычным делом, можно и поговорить, к тому же маме маленькой Полины явно хочется общения.
- Мы, когда первый раз массаж делали... не у вас, у другой массажистки...такая полная...
- Я тоже не худышка.
- Нет! Вы нормальная. А она - такая... Ой, как же ее зовут... Тамара... Тамара...
- Тамара Витальевна?
- Да, точно! Полина у нее криком кричала, все десять сеансов. Я еле выдержала... А она говорила, что это нормально. Особенно для таких детей... как здесь.
Людмила молчит. Что тут скажешь? Без комментариев. Ничего хорошего она все равно сказать не может про коллегу. Но сор из избы выносить смысла нет. Без толку это.
- Мне кажется, она вообще детей... не любит, - говорит вдруг тихо мама Полины. - Зачем идти на такую работу, если детей не любишь? Тем более - таких сложных детей. Их никто... не любит.
- Ребенка надо любить, - отвечает Люда, негромко, но твердо. - Ребенка должны любить родители. Это самое главное. Любить, каким бы он ни был. Он же не виноват ни в чем. А Тамара Витальевна... да забудьте! Что вам за дело до нее?
- Да просто я, пока к вам не попала, думала, что все массажисты такие. А, оказывается, бывают и другие... Вот бы всегда к вам попадать.
- Ну, я здесь, и никуда уходить не собираюсь. Так что - записывайтесь. Буду рада вас видеть на следующем курсе. Эффект-то есть от массажа, явный.
- От вашего - очень! - горячо соглашается мама Полины. - Вы вообще человек такой... хороший... понимающий...
- А как иначе - при нашей работе? - Люся улыбается. Но ее собеседница не может улыбнуться ей в ответ, у нее дрожат губы, и она отворачивается, вытирая выступившие вдруг слезы.
Люда молчит. Говорить что-то бессмысленно. Это личная беда человека, только он один с ней может справиться. За годы работы во "Фламинго" она видела много страшного. Такого, от чего она сама, молоденькая девочка, первое время не могла сдержать слез. Но быстро поняла, что от ее слез толку нет. А вот от рук ее, от ее умений прок есть. И она работала. Училась, наблюдала, старалась понять, как можно сделать лучше. Как помочь таким детям. Которые ни в чем не виноваты.
Ее маленькие пациенты. Здесь не было здоровых детей, которым массаж делают для стимуляции общего развития. Нет, в детском специализированном неврологическом центре "Фламинго" были совсем другие пациенты. Синдром Дауна, детский церебральный паралич, тяжелые последствия родовых травм и менингитов, эпилепсия... Каждый день. Чужая боль. Чужое горе, которое принималось как свое. Потому что дети.
Первое время она приходила с работы, закрывалась в своей комнате, ложилась на кровать, лицом в стену. И ревела. Мама уговаривала ее уволиться. Сидела рядом, гладила по спине и увещевала: "Люся, ну не мучай себя так. Не всякому эта работа подходит. Что ж делать, если ты у меня такая... чувствительная". Ей было двадцать два. Наивная, не видавшая в жизни настоящего горя. Тепличный цветок, выращенный бабушкой и мамой.
Она не уволилась. Не понимала, почему. Что-то внутри уперлось, необъяснимое. Но она осталась. Что самое удивительное, так и не смогла обрасти панцирем равнодушия. Со временем острота восприятия притупилась. Она насмотрелась всякого, разных детей, разных родителей. Стала воспринимать все это спокойнее. Убеждала себя, что от ее эмоций пользы нет. А вот от ее спокойствия, собранности и умений есть польза, да еще какая. Впрочем, слезы и срывы все равно случались, но гораздо реже. Мать, так и не сумев убедить, в сердцах называла ее "сентиментальной коровой". Но даже это не заставило Люсю бросить работу во "Фламинго". Только ей быстро пришлось перейти на полставки, потому что кушать надо, лекарства бабушке покупать надо, а из них троих зарабатывать реально могла только она. Бабуля вообще на пенсии, у матери доход понятно какой - процедурная сестра в поликлинике.
Так вот и жила. С утра - дети, маленькие больные человечки, нуждавшиеся в ней. Детские лица с синдромом Дауна, которые ни с какими другими лицами невозможно перепутать. Висящие безвольными плетьми маленькие ручки и ножки. Или, наоборот - скрюченные гипертонусом. Инвалидные коляски, в которых привозили детей постарше. Скошенные набок рты и стекающая по подбородку слюна. Такой была ее первая половина дня.
А потом - на машину, и по чужим домам. К состоятельным, умеренно обеспеченным или просто очень нуждающимся в ней людям. Там все чуть более благополучно, но горе, недуги и проблемы бывали и там. И так до позднего вечера. Вернуться домой, сил только на час бодрствования, от силы. И - провалиться в сон. И все равно - не выспаться.
- Спасибо вам, - вот и очередной сеанс завершен, мама Полины берет дочь на руки. - Поля такая спокойная после вашего массажа.
- На здоровье, - дежурно отзывается Людмила, наблюдая, как мать одевает девочку. У Полины молодая, очень симпатичная мама. И такой же молодой и приятный папа. А еще у Полины синдром Дауна.
Молодая красивая пара. У них мог бы родиться такой же очаровательный хорошенький ребенок. А вместо этого... Больше всего Люсю по-хорошему удивлял папа Полины. Она пару раз видела, как он обращается с дочерью. Как-то очень искренне, с любовью. Мать - это понятно, материнский инстинкт заставляет мать любить ребенка любого - больного, инвалида, это сильнее матери. Как правило, так. Но мужчина... Сколько она знала, видела, слышала таких историй за время работы во "Фламинго". Когда мужчина без малейших раздумий уходит из семьи, оставляя жену с ребенком, который посмел родиться не совсем здоровым. Или - совсем не здоровым.
Здесь было приятное исключение. Отец остался. Не бросил и во всем помогал жене. Они оба были такие... Люся не могла не думать об этом. Она сто раз представляла себя на месте матерей этих детей, даже несмотря на отсутствие собственного материнского опыта. Что бы она почувствовала, если бы родила такого ребенка? Как бы себя потом вела? И, глядя на эту молодую симпатичную пару, на двух обычных людей, которые с потрясающим достоинством и самоотверженностью приняли то, что с ними случилось, она говорила себе: "Вот так. Вот это - достойный пример. Так надо. Только так".
