Кто-то охаживал себя по спине плетью...
После третьей поляны Рэда мутило, после пятой трясло. По приказу барона солдаты примкнули штыки и держали ружья на изготовку. Каталиец будет смотреть – либо будет заколот. Но Рэд и не сопротивлялся. Что-то в нем, некое злое мрачное упрямство, желало все досмотреть до конца.
Рэд увидел старика. Нельзя понять, как он ухитрился дожить до седин. Наверное, был куплен уже стариком – и сразу брошен в колодец. Старик работал вслепую: вместо глаз зияли пустые глазницы.
Рэд увидел парня, который копал бутылкой. Осколком разбитой бутылки, если сказать точнее. Когда-то давно, наверное, парень старался не порезаться. Сейчас, на седьмом ярде, дошел до тупого безразличия к боли. Стекляшка врезалась в руку, кожа висела лоскутками. Он копал.
Рэд увидел рыжего Шульца, своего бывшего соседа. Тот копал, голый ниже пояса. На одной ноге пальцев уже не было, на второй – гноились. Мужское естество Шульца напоминало синий прыщик между ног. Вряд ли Шульц станет отцом. И вряд ли когда-нибудь сходит по нужде без боли, и вряд ли домучается хотя бы до весны. Однако он продолжал копать!
Никто никому не помогал. Никто никому не сочувствовал. Каждый сам выползал наверх по земляным ступеням и вытаскивал каждое ведро земли. Даже если уже не мог ходить. Даже если колодец имел десять ярдов глубины, и ступени покрывал лед. На глазах Рэда камень упал с полдороги и расшиб голову. Утер кровь шапкой, сгреб землю обратно в ведро и снова полез наверх. На той же самой ступеньке опять поскользнулся и грохнулся вниз. Вытер голову, взял ведро, стал сгребать землю…
Рэд ждал момента, когда Ландау позлорадствует: «Смотри же, каталиец, как тебе повезло! Ты прим-аллен удачи в сравнении с этими беднягами! Смотри и бойся, я могу сделать такое же с тобой!» Но Ландау молча шел дальше и просто показывал колодцы. Ничто не менялось в его лице. Он не пытался напугать Рэда. Лишь информировал о том, как устроен мир, не питая на сей счет никаких эмоций.
Рэд увидел ямы, где работали женщины. Одна должны была плакать. Она рубила лопатой луковицы и прижимала к носу, но глаза уже настолько пересохли, что не давали ни слезинки. Она щипала себя и била по щекам, и дергала за волосы. От боли красный воспаленный глаз все-таки испускал слезу, девушка бережно брала ее пальцем и бросала на лопату.
Другая женщина была беременна. Судя по размеру живота, ребенок родится прямо в яме. Возможно, так и задумано.
Третья читала книгу. Смотрела в страницу, запоминала абзац, и, произнося его вслух, вонзала в землю лопату. Повезло. Слава Древним, вот так повезло!
Четвертая была мертва. Сидела в колодце почти голая, в одном исподнем, покрытая инеем. Рэд помнил из своего опыта: когда замерзаешь, тело сходит с ума, и кажется, будто тебе жарко. Засыпаешь в приятном тепле, чтобы уже не проснуться. Его тогда спас Якка, ее – никто. Увидев труп, Ландау просто двинулся дальше. Покойницей займутся те, кому следует.
Слыша из ямы женский стон или плач, Рэд умолял Древних: только бы не Грета! Хотя сам уже знал: Греты здесь не будет. Румяные щеки, упругая грудь, блестящая коса. Грета слишком здорова для той, кто копает. Она спаслась, откупившись другим делом. Все эти несчастные в ямах ненавидят ее ровно так же, как бригадир и Шульц, и Борода Лопатой ненавидят его, каталийца. Двое счастливцев в целом селении: он и Грета.
Колодцы не закончились. Рэду казалось, они не кончатся никогда. Но солнце начало клониться к закату, и приближалась его смена. После долгих часов молчания, он обратился к Ландау:
- Герр барон…
Движением брови фишмайстер выразил легкий интерес. Не лишне узнать, что каталиец понял из его урока.
- Ихь должен арбайт, - сказал Рэд, указав на заходящее солнце. – Ихь хабе цущтанд.
Вот теперь Ландау задал единственный вопрос, который заранее для этого случая перевел на каталийский:
- Ты верить, что сможешь?
Это был выстрел в упор.
Рэд и раньше понимал, что кое-кто из дангарцев тоже пробовал копать шёнбрун. Прежде чем поручить важное дело чужаку – сначала попытались свои, верно? Пяток данагрских камней вырыли по колодцу, и ничего не вышло. Ну, может, не пяток, а дюжина. Много ли нужно, чтобы убедиться в неудаче...
Но такого масштаба Рэд не мог даже вообразить!
Копание колодцев - не одна из многих каторжных работ. Это – единственная работа! Целый лагерь существует лишь затем, чтобы всеми возможными способами пытаться вырыть шёнбрун. Вся эта фабрика мучений – один громадный эксперимент. Здесь вырыли уже сотни, если не тысячи колодцев. И ни одного шёнбруна среди них! Ведь если б хоть один удался – рыбаки узнали бы рецепт и прекратили опыты.
А если так, каковы шансы Рэда? Один из тысячи? Или даже меньше? Это как метнуть четыре кости – и выбросить шестерки на всех сразу!
Ничтожность надежды должна была сокрушить Рэда. Видимо, на это и рассчитывал барон. Но странное дело: Рэд ощутил совершенно иное. Все вокруг копали – и он копал. Все были рабами – и он носит камень на шее. Никто не бежит – и он не смог убежать. Но между ним и этими зверьками в ямах точно есть отличие! Просто обязано быть, иначе невозможно! Если во что-то Рэд верит до самой глубины души, то именно в это: он – не таков, как все они!
Значит, он выроет шёнбрун. Просто потому, что они – не смогли.
- Йа, натюрлих, - ответил Рэд барону и кивнул головой. - Ясное дело, смогу. Зачем бы я иначе старался.
* * *
Началась оттепель, а может, подошел конец зимы. Рэд давно уже не считал время.
Слежка снова появилась, и приходил уже не один человек, а по три, по четыре за ночь. Слухи о каталийце наводняли поселок. Люди шли, чтобы увидеть небылицу: того, кто может выкопать шёнбрун.
Рэд больше не увиливал от богослужений. Визиты в церковь укрепляли его веру. Фреска с Сеятелем, копающим Колодец, казалась уже не вымыслом, а документальным полотном, как “Завоевание Бреги”. Люди в храме глазели на Рэда, и он брал силу из их взглядов. Йориксен и сокол так и светились, когда кормили Рэда. Они гордились им, как своею находкой. Бригадир шептался с Ландау – и Рэд знал, о чем. Бригадир умолял барона раздавить каталийца, а Ландау отвечал: “Нельзя трогать того, кто может выкопать шёнбрун!” Грета приходила в храм раньше своего
